Она закрывает глаза и видит его. Каждый день видит его и уже давно не может спать без таблеток.
Но сегодня заснуть не получалось по другой причине, сегодня Карина ворочалась в кровати не потому, что ей мерещилось круглое лоснящееся лицо, а вновь и вновь переживая события прошедшего дня. Вспоминая церемонию. Вспоминая себя после церемонии и остальных ребят. Вспоминая то великолепное настроение, что охватило её после пробуждения.
Она изменилась…
Карина ворочалась до двух часов ночи. Осторожно, конечно, ворочалась, чтобы не разбудить родителей, но иногда забывалась и шумно выдыхала, вспоминая наиболее яркие моменты удивительной церемонии.
И понимая, что с ней происходит нечто странное.
«Интересно, а остальные спят?»
Или так же не находят себе места, елозят по кроватям, пьют чай в тёмных кухнях, курят на балконах… И если выйти сейчас на улицу, то можно встретиться со всеми, поговорить… Но не как днем – торопливо, бессвязно, а спокойно, обдуманно обсудить произошедшее…
«Мы всё уже обсудили, а больше ничего не случилось… Пока не случилось».
Она приложила руку ко лбу – показалось, что он пылает, – но только показалось, температура была в норме. Глотнула воды из приготовленной с вечера бутылки, но жажда не ушла. Во рту постоянно пересыхало, но явно не от жары – сентябрьская ночь была довольно прохладной.
«Может, именно так и сходят с ума?»
Оставаться в кровати больше не было ни сил, ни желания. Карина отбросила одеяло, вскочила, достала из шкафа и натянула спортивный костюм, кроссовки и вышла на балкон.
Жажда…
Осенняя ночь взбодрила и придала сил. Карина улыбнулась, посмотрела вниз – третий этаж, не высоко, конечно, но всё же неприятно, раньше она ни за что не сделала бы то, на что решилась теперь… Отринула сомнения и неуверенность, отринула всё, вообще всё, что было «до», вскочила на узенькую полоску перил, вздрогнула и тут же поймала баланс.
И удивлённо замерла, прислушиваясь к новым ощущениям. К силе, что мягко просилась наружу. К возможностям, которые она только-только начала познавать.
К себе новой.
К себе сильной.
«Я становлюсь другой!»
Карина спрыгнула на балкон и неожиданно почувствовала усталость: эксперимент на перилах стал последней каплей, необходимой точкой, которую следовало поставить в длинном сегодня. Она обязательно превратится в многоточие, но не сейчас.
Девушка улыбнулась, бесшумно вернулась в комнату, разделась, повалилась на кровать и мгновенно уснула.
– К дому я больше не приближался, магию исключил, использовал направленные микрофоны и фотоаппарат с длинным объективом, – доложил Мустафа.
– Уверен, что Бранделиус тебя не заметил? – После случая с мухой Авдотий сильно осторожничал, но от слежки за подозрительным москвичом не отказался.
– Не должен был, – твёрдо ответил иллюминат. – Он не пользуется магией, видимо, боится привлечь к дому внимание. И электронные гаджеты ему вряд ли помогли: я был далеко и хорошо замаскирован.
– Та-ак… – Меркель потёр руки. – Тогда рассказывай, что узнал?
– Приезжали те же люди, что в прошлый раз. Шестеро: четверо мужиков и две девушки. В доме пробыли около четырёх часов, потом разъехались.
– На улице ничего не обсуждали?
– Несколько раз упоминали, что станут другими, прикоснутся к неведомому… – Джафаров поморщился, вспоминая, после чего закончил: – У меня всё записано – посмотришь.
– Что он, секту, что ли, лепит? – удивился шаман.
– Не похоже. – Мустафа не понял, что вопрос риторический, и ответил всерьёз: – Люди выходили очень довольные, на эмоциональном подъёме…
– Ну, точно – секта.
– Не похоже, – повторил Мустафа.
– Да почему?
– Как бы сказать… – Джафаров потёр пальцы правой руки. – Чувствовалось, что они свободные, понимаешь? Раскрепощённые и свободные. И с Бранделиусом они ведут себя с уважением, но не как с богом. – Лёгкая усмешка. – Некоторые твои клиенты больше смахивают на сектантов.
– Давай не будем о бизнесе, – предложил Меркель. – Ты определил посетителей?
– Сфотографировал и пробил изображения по базам, – подтвердил Мустафа. Магия открывала ему двери во многие информационные хранилища, причём, как правило, таким образом, что хозяева хранилищ ничего об этом не знали. – Есть имена и адреса.
– Что за люди?
– Разные… Но все законопослушные, не привлекавшие внимания полиции или ФСБ.
– Может, он им устраивает оргии? – Авдотий не знал, что и думать. – Лёгкое магическое воздействие гарантирует незабываемые ощущения… Прецеденты были.
– Тогда бы среди его клиентов была золотая молодёжь, – качнул головой Мустафа. – А не нищая студентка или музыкант-неудачник.
– Тоже верно… – Белорус вскочил на ноги. – Но чем, Спящий его покарай за такую скрытность, чем они там занимаются? Чем?
Ради ответа на этот вопрос они и затеяли слежку, но Меркелю хотелось получить всё и сразу, а если не сразу, то как можно скорее, вот он и дёргался.
– Что сказал эрлиец?
Встречу с подданным Тёмного Двора иллюминат пропустил и теперь хотел войти в курс дела.
– К сожалению, ничего не сказал, – мрачно ответил шаман. Упоминание Петриуса его не обрадовало. – Он больше требовал.
– Адрес Бранделиуса?
– Ага.
– Дал?
– Разумеется.
– Мы знали, что он этого захочет, – тонко улыбнулся Джафаров. – Жаль, что ты не сумел его разговорить и выудить хоть что-нибудь.
– Я узнал главное, – самодовольно ответил Меркель. – Брат Петриус занимается частным расследованием и скрывает происходящее от Тёмного Двора. То есть мы можем совершенно спокойно участвовать в игре.
– Как ты это понял? – Иллюминат знал, что его друг умеет вести переговоры и слышать невысказанное, но, как правило, просил объяснить выводы.
– Петриус не угрожал навами, не прикрывался навами, и с ним не приехал ни один нав, – перечислил свои резоны шаман. – Всё вместе означает, что эрлиец работает на себя.
– У него должен быть телохранитель.
– Наверняка есть, и наверняка кто-нибудь крутой, – кивнул Авдотий. – Но здесь он не появлялся.
– Умно, – уныло протянул Мустафа. Подданные Тёмного Двора умели заботиться о своей безопасности и при отсутствии навов нанимали таких ребят, встреча с которыми с девяностопроцентной вероятностью заканчивалась похоронами.
Меркель понял причину охватившей компаньона печали и уверенно произнёс:
– Но ведь мы и сами не лыком шиты, ведь так?
– Так, – без особой радости подтвердил Джафаров.
– Уфа – наш город. – Глаза белоруса вспыхнули. – И мы имеем право знать, что здесь происходит, чтобы не допустить нарушения режима секретности.
– Всё так, но лучше бы нам при этом остаться в живых…
– Останемся, – пообещал Авдотий. – Куда мы денемся?
Марат давно привык думать о себе как об особенном, можно даже сказать, избранном человеке, способном видеть невидимое. И не только видеть, но и передавать его другим… Но не словами – музыкой.
И совершенно не грустил от того, что его рассказы не понимают, а музыку отвергают – ведь не всем дано услышать Избранного. Он усмехался, вспоминая известное изречение о том, что гениальность и помешательство всегда бродят рядом, и стоически воспринимал критику своих странных произведений: десяток сонат, целая связка пьес и настоящая симфония, правда, незаконченная…
А впрочем, помешательство, сумасшествие, шизофрения… это всё не те слова. Это жалкие попытки обозначить то, что рядовой разум постичь не в силах, блуждая по самой поверхности и не умея заглянуть вглубь. И здесь, на поверхности, этот рядовой разум, ясное дело, видит тех, кто, не справившись с призраками, потерял себя и приобрёл клеймо психа. Но они и вправду дураки, раз подставились так. А умные…
Умные молчат.
Стало быть, сумасшедший – не тот, кого посещают видения, а тот, кто горланит об этом вслух.
Видения! Да, Марат мог бы рассказать о них столько, что хватило бы на собрание сочинений, да некому… И он молчал.
Хотя иногда это было невероятно трудно.
Когда он играл свою партию в какой-нибудь опере, и голоса певцов, и музыка, и его собственные цветные мыслеобразы сливались воедино, в чудную гармонию, и полный зал, затаив дыхание, смотрел на сцену – вот тогда Марат ощущал, как его обволакивает мягкий живой полумрак, в котором исчезают зрители, артисты, зал, голоса… а музыка остаётся, но совсем не та, что играет оркестр. Звучало нечто странное, неизъяснимо притягательное и тревожное, и скрипач всей душой чувствовал, что эта полутьма существует не сама по себе, а как порог, через который нужно перешагнуть, чтобы открылось новое поле бытия. Ему казалось: вот в этом мягком тумане крадётся кто-то – он не видел, не слышал их, не знал, люди это или не люди… но был уверен, что эти бесшумные сущности, они оттуда, из-за порога. Он с замиранием сердца ждал их, но они так ни разу и не пожелали выйти из серой зоны.
При этом свою скрипичную партию Марат выводил исключительно чисто, нота к ноте, ни единой ошибки. Все дирижёры хвалили его. Однако годы шли, а Марат всё числился во вторых скрипках: первые, старичьё, держались за свои пюпитры мёртвой хваткой – попробуй кого сдвинь! Такая вонь поднимется, что проклянёшь себя за то, что тронул то, чего, по старой пословице, трогать не следует… Так Марат и «прописался» во второй шеренге.
Нельзя сказать, что он был совершенно равнодушен к карьере – профессиональное честолюбие у него присутствовало, – но он жил в двух параллельных потоках бытия, и второй поток, по правде говоря, был первым – хотя пока и неуловимым, существуя лишь видениями, сопровождавшими Марата и наяву, и во сне. Он шёл по улице и боковым зрением улавливал, как в тех или иных точках пространства – в воздухе, стенах, окнах, в зелени парков и дворов – внезапно возникает нечто вроде лёгкого вихря, словно пространство стремится свернуться в трубу или тоннель… Это случалось редко, но случалось. И во сне было то же самое, всё как днем, один в один, только смутно и непонятно где.