Ицхака же помимо доходов — не иначе как давала себя знать пытливая натура, отягощенная обучением в Неаполитанском университете,— тянуло еще и на философию. С моим металлургическим его университеты, конечно, не сравнить, но поговорить с человеком можно, особенно когда нечего делать.
А может быть, я себе просто безбожно льщу, и на самом деле основная, и как знать, не исключено, что единственная причина повышенного внимания таилась вовсе не в жутчайшем обаянии моей персоны, а в том, что красовалось на моем пальце? Во всяком случае, когда Ицхак впервые увидел перстень на моей руке, он так и впился в него глазами. Если бы они могли есть, то плакало бы мое украшение. Он и жевать бы его не стал — так и проглотил бы за один присест. Да и потом, когда немного успокоился и перестал откровенно пялиться, нет-нет да и скашивал на него горящие от вожделения глаза.
Но от вопросов относительно перстня, он, как ни странно, воздерживался. Единственное, что спросил, так это откуда у меня такая драгоценность. Я ответил, не вдаваясь в подробности, что это подарок моей нареченной, которую хочу разыскать и жениться на ней. Ицхак кивнул и больше к этой теме не возвращался. Как отрезало. И ведь чувствовал я, что разбирает его любопытство, да еще какое, но купец держался стойко, не поддаваясь соблазну.
Приметил я и еще одно. Именно после того, как он увидел перстень на моей руке, появляться подле меня купец стал гораздо чаще. Часа не проходило, чтобы он не подошел с каким-нибудь невинным пустячным предложением или вопросом. Я тоже не возражал против этого налаживания контактов, поэтому уже во второй вечер, когда он в очередной раз что-то у меня спросил, сумел изрядно заинтересовать почтенного купца, и наша с ним беседа продлилась чуть ли не два часа. А чего еще делать на воде? Способствовал сближению и возраст — нам с ним, скорее всего, было либо одинаковое количество лет, либо плюс-минус год, от силы два.
Болтали о разном. Власть на Руси и уж тем паче критика ее действий — темы табу, ну а все остальное — сколько угодно. Ицхак при этом все время старался прощупать меня, а под конец, видать, отчаявшись, ну и осмелев тоже, выдал чуть ли не прямым текстом: мол, удивительно ему, как это я вышел живым из Разбойной избы, да еще на своих двоих, то есть невредимым. Я недолго думая тут же ответил:
— Не только мне одному повезло. Сдается, что мы оба отделались легким испугом.
— Я видоком был,— не отступал купец,— Конечно, им тоже иной раз достается, но все полегче, чем тем, кого подозревают в лихих делах.
— А я,— говорю,— не только видок, но и пострадавший. Потому меня и разыскивали, чтоб про злодейства татей поведал.
Подозрения купца вроде бы рассеялись, но не все. На другой вечер Ицхак в ходе нашей беседы, рассказывая о распоряжении подьячего относительно меня, как бы мимоходом выдал:
— Voule vederli subito(Приказал доставить немедленно) .— И уставился на меня в ожидании ответа.
Скорее всего, загадочная фраза была на итальянском, но что именно — пойди пойми. Пришлось неопределенно пожать плечами и напустить на лицо эдакую многозначительность.
— Нуда, — после недолгого колебания невозмутимо заявил я,— Он такой.
Попал или нет — не знаю, но вижу, купец не унимается. Рассказывая о себе, он упомянул, что в настоящий момент попал в situazione senza soluzione. Знакомое, хоть и порядком искаженное слово «ситуация» чуточку помогло, и я глубокомысленно заметил:
— Ситуации бывают разные, но, как правило, они всегда далеко не такие тяжелые, какими мы их представляем.
Но на третьей фразе, когда Ицхак заметил, грустно улыбаясь: «Zwei Seelen wohnen, ach, in meiner Brust...», я не выдержал, решив «расколоться» и пояснить:
— Хотя меня вывезли из Рима в двухлетнем возрасте, но все равно чувствую, почтенный Ицхак бен Иосиф, что ты говоришь на языке моей родины. Жаль только, что я ничего этого не понимаю,— И выдал на-гора кусочек нашей с Валеркой домашней заготовки.
Мол, об известной вражде двух кланов — Монтекки и Капулетти — в свое время в Риме слагали легенды, а один английский сочинитель и вовсе поклялся о ней написать. Вот меня и решили вывезти от греха подальше, чтоб я уцелел, а пока плыли по морю в Испанию, где жил наш родич, налетела буря, порвала паруса и сломала мачты, из-за чего корабль после несколько недель беспомощно скитался по безбрежным океанским просторам.
В результате остатки команды в числе всего пяти человек, а также я вместе с мамой-русинкой оказались выброшенными на далекие берега Нового Света, попав к индейцам племени могикан, и добраться до более цивилизованных мест с крошкой сыном у нее не было ни малейшей возможности. К тому же и особой необходимости к этому не было — вождь племени Чингачгук Большой Змей отнесся к моей матери очень ласково. Вот так и прошло мое босоногое детство и отрочество. Впрочем, жалеть не о чем — жилось мне привольно, так что я доволен. А места там и впрямь красивые, одно только озеро Онтарио чего стоит. И начинаю повествовать о диковинной природе тех мест, о зверях, которых я там повидал, и прочее. Задача одна — чтобы купец устал слушать и сам перевел разговор на другую тему. Вроде управился.
А на четвертый вечер, после того как я вскользь позволил себе пару высказываний относительно христианской религии, причем далеко не положительных, типа того, что настоящий бог один, а все остальное, включая некую загадочную троицу, на мой взгляд, чушь свинячья, в которой даже видные богословы не могут толком разобраться, он совсем размяк. Дальше наши беседы были гораздо откровеннее. На темы из числа табу мы по-прежнему не говорили, но скорее не из-за недоверия друг к другу, а из-за опасения, что кто-то подслушает.
За день до того, как я вспомнил о грядущих летних событиях в Москве, я — как чувствовал — осторожно перевел разговор на мистику, после чего пожаловался, что иногда вижу то, что может произойти, и оно впоследствии действительно происходит. В качестве доказательства я перечислил несколько событий из тех, что уже случились, заявив, будто видел их во сне. Заодно упомянул и о каббале — мол, доводилось кое-что слыхать об этом загадочном учении соплеменников Ицхака, где как раз говорилось о чем-то похожем.
Купец отнесся к этому весьма серьезно. Первым делом он подскочил к двери своей крохотной каютки, где мы сидели, и поправил мезузу — кусок пергамента со стихами из Второзакония, который был подвешен в круглом деревянном футлярчике на дверном косяке. Затем он таинственным шепотом принялся рассказывать мне о каббале, потом о каком-то июните, после чего перешел к повествованию о загадочных книгах «Сефер исцира» и «Зогаре», которые мне надо прочитать и осмыслить, ибо в них, особенно в последней, изложены способы, дающие возможность глубже вникнуть в библейские истины, лучше постичь сокровенное и точно предсказывать это самое будущее.
Вообще-то в моей жизни это был второй разговор о каббале. Причем первый состоялся не так давно — всего-то несколько недель назад в квартире того самого чудаковатого ювелира, который проверял мой перстень на подлинность, из-за чего я и подзадержался со своим отъездом сюда...
В небольшой комнатушке старого консультанта, трудившегося на дому в своей квартирке возле Столешнико- ва переулка, было уютно и тихо. Хозяин был под стать жилищу — этакий благообразный старичок по имени Соломон. Правда, отчество он имел самое что ни на есть христианское — Алексеевич.
Виноват в экзотическом имени ювелира был его папа, который в свое время преподавал в МГУ, страстно увлекался античным Востоком и всю жизнь, подобно Шлима- ну с его Троей, мечтал найти хоть какие-то материальные следы великих еврейских царей — Давида и Соломона. В честь последнего он и нарек своего отпрыска, после чего сынишке осталось болтаться между двух огней — в Израиле с его национальностью делать нечего, да он туда и не стремился, а лезть в большую науку с таким именем тяжко.
Правда, Соломон Алексеевич тем не менее пытался. Я не про Израиль, про науку. Но, как и следовало ожидать, потерпел сокрушительное фиаско. Блистательные познания сумели перевесить лишь на начальном этапе, при защите кандидатской. До докторской его не допустили, благо что повод имелся весьма удобный — слишком экзотической была тема, связанная с магическими, или, как он сам деликатно выразился, временно необъяснимыми наукой свойствами драгоценных и полудрагоценных камней, а также прочих минералов.
Плюнув на науку, оскорбленный в своих лучших патриотических чувствах Соломон Алексеевич в совершенстве освоил акцент одесских евреев, изучил кошерную кухню и... подался в иную сферу — ювелирное дело. Вскоре он приобрел довольно-таки широкую известность, но главным образом как консультант. Порою падкие на мистику клиенты после вдохновенного рассказа Соломона Алексеевича платили за перстенек с бирюзой столько, что хватило бы купить колечко с бриллиантом, так что консультант не бедствовал, хотя жил весьма скромно, давно привыкнув довольствоваться самым необходимым. Однако своим друзьям или просто хорошим знакомым Соломон Алексеевич голову никогда не дурил, да и о мистике отзывался с известной долей здорового неистребимого скептицизма — сказывалось атеистическое воспитание, полученное им в юности.
Андрюху, которого мы вкратце посвятили в курс дела, вывели на старика еще три года назад, когда понадобилось проверить очередную находку. Благодаря характеристике Соломона Алексеевича мой бывший одноклассник выручил за нее втрое больше предполагаемого и с тех пор воспылал к старику безграничным доверием и искренним глубоким уважением, считая его самым главным авторитетом в таких вопросах.
— Лучше него определить не сможет никто. Ни что именно вставлено в оправу, простая красная стекляшка или впрямь настоящий рубин, ни возраст твоей находки,— уверенно заявил он.— Уж если Соломон подтвердит, что перстню четыреста лет, то тут спорить бесполезно.
— Это не новодел,— авторитетно заключил хозяин квартиры уже после беглого осмотра моего подарка, — Ему не меньше... Что за черт?! — Он внезапно изменился в лице, как-то опасливо покосился на меня, Андрюху и увязавшегося с нами Валерку, после чего опрометью кинулся в свой кабинет.