Пришлось заявить, будто мне «увиделось» то, что еще целый месяц его никто не тронет и все это время он будет по-прежнему находиться на самой вершине своего могущества, а потому мне удастся успеть вовремя «вынуть голову из пасти». Кроме того, в моем видении было и еще нечто, о чем я не могу поведать, поскольку мне это запретили, и я многозначительно задрал глаза к низенькому потолку, обильно затянутому паутиной. Ицхак беспомощно развел руками и замолчал — такой весомый аргумент крыть ему было нечем.
По ходу второй беседы поначалу речь зашла лично обо мне. Пришлось в очередной раз живописать всю свою горемычную житуху. И как батюшка меня вместе с мамочкой отправил в дальнее путешествие, и про то, как она умерла, после чего меня повезли к отдаленному родичу в Испанию, и про жуткую бурю, в результате которой мы оказались выброшены на берега Нового Света, и про мое отрочество среди озер, лесов и зеленых холмов, и про дальнейшие путешествия, когда меня носило по всему белу свету, включая даже Исландию, где мне довелось не просто побывать, но и слегка подзадержаться. Разумеется, не забывал расписывать и красоты стран, в которые меня закидывала судьба.
О той же Исландии закатил такую речугу, любо-дорого. Ходячая реклама красот и чудес диковинного острова. Зря, что ли, я изучал справочник? Зато теперь мог со знанием дела в стихах и красках рассказывать о ее «Голубой лагуне», где можно купаться круглый год, о водопадах Хрейнфоссар, о вулкане Граубок, об очаровании Рейкьявика, чье название переводится на русский как Дымная бухта. Залез я немного и в историю, рассказав, что основал сей град первый из поселенцев Инголфур Арнарсон.
Слушал меня дьяк внимательно, но чувствовалось, что интересовали его, как царского советника, не история с красотами, а более приземленные темы, то есть день сегодняшний. Надо отдать должное — подвел он меня к ним деликатно и как-то исподволь, так что я и не заметил, как перешел на расклад государственного устройства. Тут он заметно оживился. К тому же мой рассказ об альтингах — народных законодательных собраниях, на которых решались все основные государственные вопросы, пришелся ему по душе.
— И у нас иной раз государь собор созывает,— вставил он.
То, что еще триста лет назад альтинг Исландии заключил с норвежским королем Хаконом IV договор об унии, он воспринял спокойно.
— Избалуется боярство, ежели над ним никто не стоит,—согласился дьяк.
Так же благосклонно воспринял он мое сообщение о том, что ныне вся Исландия согласно Кальмарской унии' подвластна датскому королю Фредерик. Не думаю, что это да и многое другое из моих сведений было для него новостью — по долгу службы он и без меня прекрасно знал, где, что и как, однако ни разу Висковатый не показал, что это ему неинтересно. Но для меня получалось как нельзя лучше — человек имеет возможность сразу убедиться в надежности источника, ведь если все, что дьяку уже известно, является правдой, значит, есть смысл доверять и остальному. А вот тщеславия у царского печатника было хоть отбавляй. Едва я упомянул про короля Фредерика, как он тут же не упустил случая вспомнить свое личное знакомство с ним.
— Ведом мне сей государь,— важно заметил он,— Зело разумен и на любезное слово легок.
— А еще он хорошо умеет признавать свои промахи,— тут же вставил я,— И не только признавать, но и исправлять их на деле.
— Это ты о чем, купец? — насторожился Висковатый, впившись в меня взглядом.
— О той войне, что он ведет с королем свеев,— пояснил я,— Сдается мне, что замирье в Роскилле, кое шведы нарушили, ныне непременно закончится прочным миром.
— Почему так мыслишь?
Глаза дьяка, серые, с прищуром, чуть ли не буравили во мне дыру.
«Откуда-откуда. Из учебников. Даже город могу назвать — Штеттин. И точную дату — в сентябре начнутся, а в середине декабря успешно закончатся подписанием так называемого Штеттинского мира».
Интересно было бы посмотреть на его лицо после таких слов. Жаль, не увижу.
— Есть у меня знакомцы среди купцов копенгагенских, а среди них такие, кои на самый верх вхожи, к Нильсу Коасу, к Арильду Хуитфельду и даже к главному из королевских советников — к Петеру Оксе.
— Питера этого я знаю, встречался,— кивнул дьяк,— Муж дельный, худого не подскажет,— И вздохнул,— Беда токмо, что для одних славно, то для других плохо.
— Это жизнь,— развел я руками,— Вестимо, что русским полкам придется куда тяжелее, ежели король Яган от одной войны отделается да устремит свой взор и все свои силы на другую.
— Понимаешь,— неопределенно хмыкнул дьяк, оценивая мой расклад по предстоящему изменению сил в Прибалтике.
— Сейчас бы и надо ковать железо, пока оно еще горячо,— добавил я, отчаянно пытаясь развить первоначальный успех и еще больше заинтересовать Висковатого,— Король свеев пока не ведает о том, что датский Фредерик готов пойти на замирье, потому, если его опередить, можно выторговать много, очень много. Думаю, коль говорю со свеями поведет такой умудренный муж, как ты, так можно и Ревель под руку царя Иоанна миром взять.
Недолго думая я даже предложил свои услуги в этих переговорах. Не в качестве толмача — переводчик из меня, как из козла оперный певец, а в качестве представителя Руси, твердо заверив, что сумею уговорить шведов пойти на уступку Ревеля. Я знал, что обещал, рассчитывая отнюдь не на свои дипломатические таланты — откуда бы им взяться, а на все те же... исторические справочники. Довелось мне прочитать, что последнее перед заключением мира с Данией посольство, которое отправил к Иоанну
Грозному шведский король, имело тайные полномочия в крайнем случае пойти даже на такую уступку, как сдача Ревеля. Юхан III, как здравомыслящий политик, отчаянно нуждался в мире и был готов заплатить за него любую цену, пусть даже самую высокую.
— А что Фредерик на это скажет? — задумчиво произнес дьяк.— Уговор-то порушен окажется.
— Что бы ни говорил, а дело будет сделано. К тому же можно будет намекнуть, что тебе стало ведомо, будто он и сам собирается мириться, вот и...
— А ты не прост, купец, совсем не прост,— протянул Висковатый. Он в задумчивости потеребил свою черную, с изрядной проседью, аккуратную бороду,— Одного не пойму: сам ты такое измыслил али подослан кем?
И на меня сразу потянуло ароматом Пыточной избы, который я уже ни с чем не спутал бы, хотя и был в подвалах подьячего Митрошки всего ничего.
— Сам, — торопливо произнес я. — Хочу осесть на Руси, а потому желаю принести пользу своему будущему отечеству. За рублевиками не гонюсь — слыхал, поди, какую казну вскорости должны привезти мои слуги, потому бескорыстен в своем желании.
Дьяк кивнул.
— Тогда в толк не возьму: отчего ты Русь выбрал? — задумчиво поинтересовался он,— Нешто в иных странах все так худо?
— Ты, Иван Михайлович, про веру забыл. Не любят латиняне православных. В Гишпании я чрез то как-то изрядно пострадал, так что повторять не хотелось бы,— напомнил я.
— А в датских землях али у Ганзы, свеев, да и у той же Елисаветы? Там вроде бы к иноверцам не столь суровы.
— Так-то оно так, да, видать, родная материнская кровь сильнее. Она ж мне с самого детства про красоты Руси рассказывала,— вздохнул я,— К тому же у прочих, куда ни глянь, все больше о выгоде забота, а мать учила и про душу не забывать, мол, она поважнее будет. Хотя все течет, все меняется. Эллинский мудрец сказал, что и в одну реку нельзя войти дважды, а тут целая страна. Потому я и решил поначалу присмотреться, а заодно и благо царю принести.
— Благо — это хорошо,— согласился дьяк и вдруг выдал какую-то иностранную фразу. Следом тут же произнес другую, столь же загадочную.
Ох, говорила же мне мамочка в детстве: «Учи, сынок, иностранный язык. Обязательно пригодится». А сколько трудов на нас, разгильдяев, Надежда Ивановна Гребешкова положила — уму непостижимо. И чего ж я таким непослушным уродился?! Хотя... сейчас навряд ли помогло бы мне это знание, потому что язык явно не английский. Тогда какой? Польский? Отпадает. Там шипящих немеренно — ни с каким другим не спутаешь. Итальянский? Испанский? Нихт, то есть нопасаран, в смысле они тоже по звучанию не проходят. При условии что дьяк не полиглот, оставалось два варианта — датский или шведский. Тогда наиболее вероятен...
— Худо я датскую речь понимаю, почтенный Иван Михайлович. Да и пробыл я в той Исландии всего ничего — одно лето с небольшим. Опять же там ведь народу — с бору по сосенке — со всего свету собрались. А при дворе наместника датского короля я не живал.
— Что ж так-то? — ехидно осведомился дьяк, и я, с облегчением вздохнув оттого, что угадал с языком, почти весело пояснил:
— А рылом не вышел. Купцы ныне, ежели все страны брать, лишь у Елизаветы Английской в чести, а мне туда ездить противно.
— Отчего?
— Когда довелось там побывать, изрядно успел насмотреться... всякого.
— Это чего ж такого? — не унимался дьяк.
— Ныне на Руси бредет юродивый, веригами звенит, зла никому не творит, и власть его не трогает, верно? — Я решил одним махом убить двух зайцев — показать, как хорошо тут и как плохо там, в ихних Европах,— А у них иначе. По тамошним законам любого бродягу, пускай он божий человек, неважно, надлежит бичевать кнутом, после чего взять с него клятву, что он станет работать. И во второй раз так же, только теперь у него уже отрежут половину уха, чтоб всем при встрече сразу было видно.— Я вздохнул и замолчал, изобразив скорбное раздумье.
— А в третий? — не выдержал дьяк.
— В третий раз его казнят,— твердо ответил я.
— Ну, может, оно и верно,— неуверенно протянул Висковатый.— Другим пример. Землица стоит, а он бродит себе, гуляет.
— Это здесь землицы изрядно, а там свободной вовсе нет,— поправил я,— Человек и рад бы работать, но негде. Хозяевам земли выгоднее ее не под хлеба, а под луга для овец пускать, чтоб побольше шерсти настричь да сукна изготовить. Вот и выгоняют местные богатеи смердов со своих угодий. А чтоб те не смели вернуться обратно, они землицу огораживают. Да и некуда людям возвращаться. Дабы их домишки да амбары места не занимали, их сносят. Потому и бродит народ неприкаянный, не ведая, где им главу приткнуть.