— И что? — Дьяк вновь надменно вскинул подбородок,— Я не Ванька Федоров, да и прочим не чета. Это воевод, хошь и умелых, на Руси с избытком, а думных людишек наперечет. Меня в опалу отправить — с иноземными послами вовсе некому станет речи вести. Разве что Ондрюше Васильеву, да и тот моими глазами на все глядит, даром что головой в Посольском приказе числится. По старым дорожкам идти он сумеет — спору нет, а новых ему не проторить, нет.
— Так ведь он иначе считает — будто умнее всех прочих, а остальные так, холопы. Возьмет да решит, будто и впрямь без всех обойдется — и без Васильева, и даже без тебя,— попробовал я опустить Висковатого на землю — слишком высоко он вскинул свою бороденку, но вызвал обратную реакцию.
Из моих слов Иван Михайлович уловил лишь одно — «холопы», которое возмутило его До глубины души. Он даже не поленился слазить в стоящий позади небольшой шкафчик и извлечь из него переплетенную в алый бархат тоненькую книжицу. Протянув ее мне, он возмущенно заметил:
— Сам чти. Здесь все о нашем роде: и откуда пошел, и как моих пращуров величали,— Не дожидаясь, пока я ее раскрою, он принялся цитировать — судя по всему, текст он помнил назубок: — «В лето 6706' князь Ширинской Бахмет, Устинов сын, пришел из Большой Орды в Мещеру, и Мещеру воевал, и засел ее, и в Мещере родился у него сын Беклемиш. И крестился Беклемиш, а во крещении имя ему князь Михайло, и в Андреевом городке поставил храм Преображения господа нашего Исуса Христа и с собой крестил многих людей. Внук же его, Юрьи Федорович, пришед из Мещеры к великому князю Дмитрею Ивановичу со своим полком, и пошед с ним на Дон, и не от- ступиша пред погаными, но яко вепрь яро разиша басурман безбожнаго царя Мамая, понеже дух не испустиша от ран тяжких». А ведомо ли тебе, синьор Константино,— все больше распалялся он,— что и сын Юрьи князь Александр, и сын Ляксандры Константин, и сын Константина Семен, прозванный за великий ум Долгой Бородой, и далее сызнова Юрьи, а опосля него дед мой Дмитрей, все честно служили московским господарям, а коль была в том нужда, то и живота своего не щадили?!
Он наконец угомонился и, тяжело дыша, уставился на меня. Надо было как-то реагировать, не зря же человек столько времени надрывался. В этот момент он мне явно кого-то напоминал. Ну точно.
«Все в джунглях знали Багиру, и никто не захотел бы становиться ей поперек дороги, ибо она была хитра, как Табаки, отважна, как дикий буйвол, и бесстрашна, как раненый слон. Зато голос у нее был сладок, как дикий мед...»
Да, примерно так. Только все это до поры до времени. Суровы джунгли, и как бы ни была сильна Багира, но с Шер-Ханом ей тягаться не стоит. Только не говорить же об этом напрямик.
Пришлось в удивлении мотать головой, восхищаясь древностью рода и признавая неоценимые заслуги его предков в деле борьбы против татар. На всякий случай я даже заметил, что клан Монтекки хоть и считается одним из самых древних в Риме, но таких заслуг отнюдь не имеет, отсчитывая свое начало всего-то с тысяча триста пятьдесят второго года — жалких двести лет назад.
— То-то,— назидательно заметил дьяк и шумно отхлебнул из своего кубка, после чего вновь продолжил, но уже гораздо тише и спокойнее: — Правда, оскудел наш род, да и батюшка мой, князь Михайла Дмитриевич, коего и прозвали Висковатой, из молодших сынов бысть, но титла князей Мещерских все одно никуда не делась. И мы, его сыны, о том не забываем. И я помню, и братец мой, Иван Меньшой, и Третьяк. Помним и почитаем. А что я с подьячих начинал — то мне никто в попрек не поставит. По отечеству, за одни заслуги пращуров боярскую шапку заполучить — невелика доблесть, а вот с самых низов начать да так себя показать, чтоб из всех больших набольшим стать — оно поболе почет будет. Тот же Посольский приказ взять — моя заслуга. Когда я туда пришел, а тому уж, почитай, три десятка лет сполнилось, изба избой была. Нужные свитки седмицами искали — ни порядка тебе, ни уважения. А теперь взять — небо и земля, ежели с прежним равнять. И брат мой, Иван Меньшой, хошь и не в заглавных в Разбойной избе ходит, но и не из последних.
Бона яко лихо он твово холопа ослобонил, а ведь всего-то две седмицы прошло.
— За то тебе низкий поклон, — вежливо поблагодарил я еще раз.— И тебе и ему.
Андрюха действительно уцелел, хотя досталось ему изрядно. В тот день, когда я заполучил своего холопа обратно, самостоятельно передвигаться он мог, но с трудом. Травницу отыскали довольно-таки быстро, но та была стара и далеко из своего дома не выходила, а проживала аж в Замоскворечье. Пришлось договариваться с бойкой упитанной пирожницей Глафирой, жившей напротив. Одинокая вдова-толстушка моментально согласилась сдать уголок болезному, но при этом так плотоядно поглядывала на Апостола, что можно было смело утверждать — главные испытания ждут Андрюху не во время болезни, а по выздоровлении. Если, конечно, у разомлевшей вдовушки хватит терпения дождаться этого самого выздоровления.
Ну и ладно. «Пустяки, дело-то житейское»,— как говаривал небезызвестный Карлсон. В конце-то концов, он хоть и Андрей, но не Первозванный. Не беда, если и оскоромится. Лишь бы она его не придавила, а остальное мелочи...
— И впрямь здорово выручил,— заметил я Висковатому.
— Ежели хошь знать, так мой Ванька давно бы в голове Разбойной избы встал, если бы не внук конного барышника.
— Кто? — не понял я.
— Да я про Ваську Щелкалова,—устало пояснил он и назидательно заметил, будто поставил точку в споре: — А ты речешь, без нас государь обойдется. Да ни в жисть.
Ой не ко времени затеяли мы эту тему. Явно не ко времени. Но что делать, если уж начали. Иного-то удобного случая, чтобы остеречь Висковатого, может и не представиться, а спасать человека надо. И сам по себе мужик хороший, ну и опять же — сват будущий. Если бы не это обстоятельство, я, может быть, и промолчал бы, но, говорят, в нынешние времена сваты — почти родня, а за родню грех не постоять. Хотя, наверное, все равно бы не стал молчать — уж очень он ко мне по-доброму.
— Я и не говорю, что он обойдется,— сдержанно и тихо произнес я,— Потом и пожалеть может, что нет рядом под рукой Ивана сына Михаилы Висковатого, но это потом. К тому же жалей не жалей, а отрубленную голову к плечам не приставишь. И титлой тут тоже не защитишься. А топоры у людишек Малюты Скуратова хорошо наточены, и им все едино — что княжеская шея, что холопская, что боярская.
И снова он меня не понял. Вот ведь какой парадокс — то умница-разумница, а то хоть кол на голове теши. Ну никак не доходит, что плевать царю на семь пядей в твоем могучем лбу. Возразил — держи ответ. Причем на плахе.
— Никак ты меня пугать удумал? — криво усмехнулся дьяк,— Не много ли воли себе взял, синьор Константино?
— Какая есть, вся моя,— вздохнул я,— А пугать и в мыслях не держал, потому как знаю, не из пугливых ты. Упредить хочу, что спорить с ним опасно, вот и все. О себе не думаешь — хотя бы о матери да о жене с сыном помысли. Им-то каково без тебя придется? Сошлют туда, куда Макар телят не гонял, и вся недолга. Да это еще хорошо, что сошлют, а то ведь могут, как сына князя Александра Горбатого-Шуйского, рядышком с отцом поставить, в один день и под один топор.— И замолчал, выжидающе глядя на своего собеседника — дошло или?..
Скорее «или», хотя спорить со мной он не стал. Но не потому, что я в чем-то убедил его, а скорее, не пожелал развивать неприятную для него тему. А может, просто решил, что бесполезно пытаться объяснять «тупому фрязину» — это я про себя.
— Время позднее, а мне завтра спозаранку с приором Джерио говорю вести,— многозначительно буркнул он, и его подбородок вместе с аккуратно подстриженной бородкой вновь высокомерно взметнулся вверх.
Ох-ох, какие мы важные и гордые. Только Иоанну плевать на твою солидность и незаменимость.
Иван Михайлович уже поднялся с места, но, не удержавшись, напоследок добавил:
— Князю Петру осьмнадцать годков было, а мой еще малец совсем.
—А у Марии, что у Алексея Федоровича Адашева проживала, сколь лет сынам было? — ехидно осведомился я.
Бил наугад — ни в одном источнике не говорилось о возрасте сыновей этой женщины, которая проживала у Адашева и была казнена вместе с детьми, но, судя по реакции Висковатого, не ошибся.
— Мария ведьмой была, так что ты о ней помолчи,— упрекнул он меня.
—А сыны ее — колдунами, и самый младший в самых зловредных числился,— огрызнулся я.
—А сыны ее,— начал было дьяк, но не нашелся, что сказать, и лишь строго заметил: — И чтоб я от тебя боле не слыхал ни об Адашевых, ни о Сильвестре, а паче того — о князе Курбском. Ныне за одно упоминание голову рубят. Понял ли?
— Понял,— хмуро кивнул я.
«А вот ты, мужик, ничегошеньки не понял и, боюсь, поймешь, только когда будет слишком поздно».
Но это я не произнес — лишь подумал. Оставалось утешить себя мыслью, что сделал все возможное, дабы уберечь человека от смерти, а если он после сказанного так и не пожелал прислушаться к голосу разума, возомнив, будто незаменимый,— его проблемы.
Практический же вывод напрашивался только один — надо ускорять дело со сватовством, быстренько жениться и сваливать куда глаза глядят, чтобы двадцать пятого июля, в славный день рождения друга Валерки, быть далеко-далеко от Москвы, где-то в районе Новгорода, а еще лучше возле Холмогор, где сейчас должна находиться миссия английских купцов. Местечко на корабле, если побренчать серебром, для меня всегда найдется, а куда высадиться — можно подумать по ходу дела, будучи уже в пути. Сейчас важно вовремя добраться до корабля.
И не в одиночестве.
А чтобы максимально подготовиться к предстоящему отъезду, я самым усиленным образом срочно приступил к изучению английского языка. Учителя мне отыскал на подворье Русской компании, где осели торгаши с туманного Альбиона, все тот же Ицхак, которому я объяснил свою просьбу теми торговыми выгодами, что получу от этих знаний. Он-то и свел меня с аптекарем Томасом Карвером — смуглым, низкорослым и больше напоминающим мавра, обряженного в европейское платье.