— Ежели хошь знать, так она из тех пяти хужее всех на лик. Одежа, пускай, побогаче, и летник лазоревый ей личит, но коль прочих принарядить, так они краше ее будут, даром что девки дворовые.
Я нахмурился. Стайку любопытных девчонок, стоящих возле угла терема и жадно глядящих на нашу нарядную кавалькаду, я тоже приметил, но при чем тут Маша? Там только одни соплюхи и были. Самой старшей от силы лет пятнадцать, но уж никак не больше. А той, что стояла посредине в лазоревом летнике, вообще четырнадцать, пускай с хвостиком.
— Среди них княжны Марии не было,— твердо произнес я,— Ты ничего не спутал, Иван Михайлович?
Он даже поперхнулся от моей наглости. Да я бы и сам в иное время так не сказал — постарался бы выразиться как-нибудь поделикатнее да и поуважительнее. Но это в иное время, а сейчас мне было все равно, и Висковатый это почувствовал, а потому вместо слов возмущения ответил сухо и делово:
— Я три дня назад заезжал к ним. Должен же был проведать, засватана эта соплюха али как, так что промашки быть не может. Она это. У него и всего-то две дочери, но меньшую Настасьей окрестили, да к тому ж ей осьмой годок только — захочешь спутать, и то не выйдет.
— Это не она,— вздохнул я и грустно добавил: — Моей лет восемнадцать, и... веснушек нет.
Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.
Совсем.
Глава 15КОГДА СУДЬБА ГОВОРИТ «НЕТ»
Что и говорить — расстроился я изрядно. Настрой-то был — хоть завтра под венец, а тут...
«Маугли сидел неподвижно и думал, и его лицо становилось все мрачнее, потому что он был растерян и не знал, что предпринять».
Так я и ехал с понурой головой... целых пять минут. А потом снова подкатило спасительное упрямство. В конце-то концов, что приключилось? Ну не она — так что теперь? Досадно, но ладно. Это означает лишь задержку во времени и то, что моя лобовая атака не прошла. Ничего страшного.
— Выходит, обманули тебя «добрые люди»,— констатировал Висковатый.
Я вспомнил свой разговор с Ицхаком.
— Ошибки быть не может? — спросил я его, когда он мне назвал имя-отчество князя и обрисовал, где тот живет.
— Вэй, и он будет еще говорить об ошибке! — возмутился Ицхак,— Мои приказчики, бросив все свои дела, один за другим, словно стая гусей, бродили с нужным всем женщинам товаром, разыскивая твою невесту, а он будет тут спрашивать об ошибке. Нет, если бы их было несколько, то я бы таки и сказал, что их несколько, но это имя носит только одна дочь из восьми, которых мы насчитали у князей Андреев Долгоруких.
— Не обманули,— покачал я головой, и в памяти всплыли слова самого Висковатого,— Просто ее нет в Москве. Помнится, ты сказывал, что не все князья Долгорукие тут проживают.
— Было такое,— согласился дьяк.— Половина, а то и поболе в вотчинах да в поместьях своих сидят. И Андреи там имеются. Только вотчины те далече, под Псковом да под Новгородом. Поедешь?
Вообще-то если по уму, то гораздо проще было бы дождаться возвращения еще одного приказчика, которого Ицхак послал именно в те края. Учитывая, что он там уже давно, прибыть должен со дня на день. Но ждать его представлялось мне делом столь муторным...
— Поеду,— кивнул я,— Сам розыском займусь. Так-то оно надежнее.
— Когда? — осведомился Висковатый.
Я прикинул в уме. Лучше всего было бы укатить прямо сегодня, но не получится — время уже к вечеру, а мне еще надо проститься, собрать вещи. Хорошо, тогда завтра или... Конечно, лучше бы ехать в известном направлении, а не туда — не знаю куда. Да не одному, а уже со сватами, но коль не получается, значит, судьба.
В конце концов, ничего страшного не случится, если поначалу, разыскав ее, я появлюсь там один, произведу хорошее впечатление на родителей, рассыплюсь в комплиментах перед будущей тещей, подарю тестю какую-нибудь дорогую саблю или меч, а сам аккуратно прозондирую обстановку. Может, даже, если все будет хорошо, закину удочку насчет будущего сватовства, а нет, так хотя бы повидаюсь. А то на что это похоже — я тут уже два с лишним месяца, а свою ненаглядную до сих пор в глаза не видел.
Да и не держит меня тут ничто. Перед дьяком обязательства я выполнил сполна. Просил Висковатый обучить наследника правилам хорошего тона — пожалуйста. Хотя юного Ивашку учить особо было нечему — в скатерть он и без того не сморкался, в носу при людях не ковырялся... Впрочем, кое-какие премудрости я ему преподал, и дьяк успел их заметить. Например, с недавних пор Ивашка лопал дичину и прочее исключительно с ножа (за отсутствием вилки), а не хватал с тарелок руками, мясо не кусал, а вначале нарезал на небольшие кусочки — на раз, руки об скатерть тайком не вытирал, ну и прочее. Так что теперь Иван Михайлович мог быть спокоен за своего отпрыска — будущий дипломат не опозорится ни перед поляками, ни перед датчанами, ни перед фрязинами.
Поведение его тоже пришлось подправлять.
— Если хочешь быть наравне со взрослыми, то и веди себя соответственно,— сказал я и принялся выкладывать на-гора правила, сулящие при их выполнении горячие симпатии дам и благожелательность мужского пола.
Учился он легко и быстро, потому что все это преподносилось в виде игры. Свою роль сыграла и обязательная «конфетка» — за хорошо выученный урок следовал рассказ о чем-нибудь интересненьком.
Получалось, что я свободен. Разве что заехать за деньгами к Ицхаку, но это много времени не займет. Хотя нет. Учитывая скупость купца, выжимать из него свое серебро намного раньше условленного срока — уговор-то был об окончательной дележке через неделю после казней — придется до самого вечера. Даже если речь пойдет о десятой части причитающихся мне денег — все равно. К тому же надо забрать пошитую одежду у Опары, а тут тоже могут возникнуть проблемы — срок-то обговаривался совсем иной. Итак, решено...
— Через три дня,— ответил я Висковатому, терпеливо ожидавшему моего ответа.
Тот молча кивнул.
— Ты не думай,— как-то смущенно произнес он после некоторой паузы,— я удержать тебя не помышляю. Даже в думках того не держал, хотя скрывать не стану — ты мне по сердцу пришелся. Вот токмо боюсь, что с отъездом тебе, гм-гм, придется малость повременить.
— Почему?! — не столько даже удивился, сколько возмутился я.
— Беда ныне в тех краях, — хмуро сообщил Висковатый и вновь замялся, словно не решаясь продолжить, а потом коротко рубанул, как саблей по шее: — Железа.
Шея была моей, хотя боли от удара я вначале не ощутил, попросту не поняв, о чем идет речь. Переспросить не успел — в памяти всплыло, какую именно болезнь на Руси называли железой. Чума. В отличие от грязной, вонючей Европы здесь «черная смерть» никогда не была столь опустошительна и не принимала гигантских масштабов. До полусмерти избитая березовыми вениками, изрядно прожаренная в парилке и сунутая сразу после нее в ледяную воду, обалдевшая от таких издевательств чума была ленивой и ползла по русской земле неторопливо, как разомлевшая на солнцепеке гадюка. Тем не менее она все равно оставалась ядовитой, а ее укусы — смертельными.
— Где? — уточнил я дрогнувшим голосом.
— Во Пскове. Ну и в Новгороде тоже, разве что малость иомене. Я слыхал, уже и до Торжка добралась,— все так же нехотя ответил дьяк.— Да ты не горюй,— фальшиво ободрил он меня.— Ежели Долгорукий с людишками в своем поместье наглухо осядет да никого из пришлых к себе не пустит — беда непременно стороной пройдет.
Он говорил и что-то еще, такое же бодрое и такое же... фальшивое, но я его уже не слушал — страшная новость сбила меня с ног, безжалостно втоптав чуть ли не на полный рост в землю, и я даже ощущал запах этой земли, сырой и затхлый. Запах свеже выкопанной могилы.
Почувствовав, что говорить сейчас со мной не имеет смысла, Висковатый умолк и до приезда на свое подворье больше не проронил ни слова.
Толпа холопов, сгрудившаяся во дворе, встретила нас не просто радостно, а, можно сказать, ликующе. Иные от избытка чувств принялись подбрасывать в воздух шапки. Причина выяснилась скоро. Почти сразу после нашего отъезда пронесся нелепый слух, будто Иван Михайлович поехал на свидание к царю, а тот повелел его схватить, заковать в железа и бросить в мрачную темницу... поближе к брату Третьяку.
Только теперь я понял, отчего дьяк ходил последние пару дней как в воду опущенный. Ну конечно, у меня же свидание, я к невесте собираюсь, ах-ах. Какие могут быть мысли о застенках с таким настроением. Теперь понятно, почему Ицхак вписал в доход нашей аферы четыре тысячи — сюда вошли и пятьсот рублей Третьяка.
— Прав ты был, синьор Константино, когда сказывал, будто за меня может пострадать кто-то из братьев,— тяжело роняя слова, сказал Висковатый, пригласив меня вечером в свою укромную светелку,— Не думал я, что за мою верную службу так вот нагадят. А главное — за что?! — простонал он и жадно припал к кубку.
Между прочим, не первому, а судя по его мутным глазам с выступившими на белках кроваво-красными прожилками, и не второму.
Вообще-то Иван Михайлович, как я успел заметить, вел весьма трезвый образ жизни. Даже я по сравнению с ним конченый алкаш. Той же медовухи он позволял себе не больше кубка, да и то если денек выдался гнусный, а так перебивался кваском либо сбитнем.
Сегодня же ему явно хотелось напиться, причем не просто, но нажраться. В хлам и вдрызг. Я не отставал, имея столь же уважительную причину. Но если мне жаловаться было не на кого — разве что на судьбу, а это глупо и потому оставалось помалкивать, то у Висковатого виновник имелся, и дьяк подробно пересказывал мне то, что произошло за последние дни в палатах у Иоанна Грозного. Так что через полчаса-час я мог составить для себя хотя бы приблизительную картину событий.
Началось все с торжественной встречи датского принца Магнуса, которого царь по рекомендации Висковатого еще год назад выбрал в правители буферного Ливонского королевства. Хотя нет, если быть точным, то чуть позже, с праздничного пира по случаю его приезда.