Солнце стремительным, неудержимым потоком врывалось в большие окна банковского зала, где, отделенные решетками от сдержанно гудевшей толпы посетителей, сидели кассиры, счетоводы и бухгалтеры, щелкая на счетах, звеня деньгами и непрестанно подходя к решеткам, за которыми белели лица клиентов.
Из окон виднелись верхушки гор, покрытых нежно-зеленой растительностью. Сверху, с безоблачного неба, струился свет и в воздухе сталкивался с короткими, горячими лучами, отраженными бухтой, оправленной в раму зеленых берегов. Суровые, неподвижные крейсера замерли у своих бочек, а вокруг них и дальше, до самого выхода в открытое море, сновали русские лодки и китайские сампаны, маленькие катера и буксирные пароходы, зарывающие свои тупые носы в синюю воду бухты.
От столика, стоящего вдали от решетки, поднялся высокий человек и медленной походкой подошел к окну.
Он облокотился на подоконник и взглянул вниз, под гору. Глаза его блеснули какой-то жадной радостью, когда он увидел бухту, сверкающую миллионами солнечных бликов, от которых разбрызгивались яркие лучи, теряющиеся в пропитанном светом воздухе.
Человек перевел глаза на изгиб бухты и тотчас же вспомнил, что там, где «Золотой Рог» переходит в «Восточный Босфор», незаметный даже с самых высоких мест Владивостока, уже с шумом набегают тяжелые, ворчливые волны океана и, подняв на своих плоских гребнях судно, мощно встряхивают им, вызывая на борьбу. Он вспомнил это теперь и, видя, как большая китайская барка, свертывая красноватые складчатые паруса, вздрагивала и качалась, поворачивая в бухту, ощущал ту легкую, приятную тревогу, которая всякий раз охватывала его, когда он выходил в открытое море.
— Дмитрий Константинович! — позвал его старший бухгалтер, — проведите по книгам чек Торгового Дома Бример и К°.
— Сейчас! — ответил высокий человек и, бросив еще раз восхищенный взгляд на сверкающую бухту и уходящий вверх город, принялся за работу.
Но его тянуло к окну, словно кто-то, родной и близкий, манил его туда и тихим, только для него одного внятным шепотом звал его.
Дмитрий Константинович понял этот знакомый зов и вздрогнул. Он с каким-то опасением оглядел весь зал; поднял глаза на высокий, украшенный вычурными лепными орнаментами и сильно закопченный потолок; посмотрел на причудливые лампы и замысловатые американские столы, потом встал и, весь согнувшись, вновь подошел к окну.
Но лишь только взгляд его скользнул по горам и далекому горизонту океана, Дмитрий Константинович выпрямился и весело поднял голову.
Подумав немного, он прошел в коридор и постучал в дверь директора банка.
— Войдите! — раздался знакомый голос, и Дмитрий Константинович открыл дверь.
Навстречу ему поднялся маленький, сухой господин с благообразным лицом и глубоко ушедшими под нависший лоб светлыми, холодными глазами.
— Чем могу служить? — спросил он, указывая рукой на стул.
— Я хочу просить у вас отпуска на три месяца, г. директор! — проговорил Дмитрий Константинович.
Директор задумался и наморщил лоб.
— Простите, но я не могу исполнить вашу просьбу, господин Колесников, — проговорил он наконец. — Три чиновника просили об отпуске еще в прошлом году, и я дал свое согласие. Летом же ожидается в порту наплыв иностранных судов, и банку предстоит много работы. Вы понимаете….
Колесников молчал, но в глазах его не потухла радость.
Он улыбнулся и сказал:
— В таком случае я очень прошу уволить меня от исполнения моих обязанностей, Роман Борисович.
Директор даже привскочил в кресле и воскликнул:
— Да что у вас случилось?
— Ничего! Мне нужно отдохнуть. Я не могу долго жить в городе, — ответил, радостно улыбаясь, Дмитрий Константинович.
— Но ведь это же безумие! — почти крикнул директор.
— Вы на хорошей дороге. Ваша карьера обеспечена, а вы для прихоти бросаете все! Это очень легкомысленно!
— Быть может… — согласился Колесников, — но дело в том, что я иногда ощущаю потребность уйти от людей и города и пожить с простыми людьми, с природой. Возвращаюсь я всегда возрожденный и без тени озлобления, которое в городе постепенно заражает меня и отравляет все мое существование.
— Странно! — протянул директор. — Но ведь это — прихоть?
— Думаю, что нет! — горячо возразил Колесников. — Я уверен, что, не исполни я этого требования моей природы, — я погибну. Да, кроме того, я считаю грехом не испытать радостей и счастья тогда, когда они кажутся мне доступными. Что из того, если я буду богат или знатен, когда я не буду уметь радоваться, когда у меня на всем свете не будет ничего, что бы доставляло мне счастье?
— Да, — задумчиво шепнул директор, — это, действительно, ужасно!.. — и маленькое, сухое тело директора слегка вздрогнуло, а светлые глаза блеснули.
Но он тотчас же успокоился и твердым уже голосом произнес:
— Я не могу вас удерживать, господин Колесников.
Дмитрий Константинович поднялся и, пожав руку директора, вышел.
А Роман Борисович откинулся на спинку кресла и долго думал, водя уже бесстрастным взглядом по яркому небу и по залитой горячим светом противоположной стене кабинета.
— Чего ты все смеешься, барин? — с укором в голосе говорил старый рыбак Гаврила, вскидывая бесцветные, зоркие глаза на сидящего перед ним Колесникова.
— Хорошо мне, Гаврила, вот я и смеюсь! — ответил спрошенный и повернул к старику открытое лицо, озаренное тихим мерцанием больших мечтательных глаз.
— Чего хорошего-то?! — ворчал старик. — Холодно… мокро… Намедни как нас тайфун на море трепал. Гляди-кось — какой вал пошел…
— А все-таки хорошо мне, дядя! — весело крикнул Колесников. — Свободно… Никого кругом! И пусть там холод да голод меня мучают — меня им не сломить…
В голосе этого человека было столько радости, торжествующего веселья, что Гаврила уже дружелюбно взглянул на него и добродушно проговорил:
— Чудной ты, барин, право слово, чудной!
— Есть грех! — ответил с громким смехом Колесников.
— Да что поделаешь? Уж такой я уродился. Хочу жить и счастье знать! Этим я только, видно, и чудной!
В это время налетел сильный шквал. Казалось, что неудержимая струя стремительно мчащегося воздуха ворвалась в маленькую бухточку и хочет разрушить все и разбросать во все стороны.
У отлогого берега забилась на набежавших волнах большая лодка и начала тяжело ударяться дном, скрежеща на крупной гальке.
Лопнула веревка, и угол паруса, вдруг освободившись, захлопал и заметался по воздуху, обвиваясь вокруг черной, гладкой мачты.
Колесников встал, поймал и привязал парус, а потом втащил лодку на берег, занеся подальше небольшую железную кошку, глубоко ушедшую в песок.
Старик тем временем у входа в небольшой шалаш, наскоро устроенный из рогож, куска паруса и ветвей, развел костер и на деревянной вилке повесил железный котелок.
Тайфун бушевал с дикой силой и заглушал голоса. Ветер пригибал к земле высокие мокрые кусты дубняка и по временам, отрывая ветви, взметал кверху целые тучи прошлогодних, жалобно шуршащих листьев. На берег с злым шипением и плеском вбегали волны, и казалось, что они длинными струями пены, словно острыми зубами, жадно впивались в черное тело земли.
Невдалеке от шалаша высилась большая голая скала, изъеденная волнами и ветром; у ее подножья, уже в море, виднелись обломки камней, а около них бились со свистом и стоном буруны, взвиваясь кверху столбом брызг и пены…
Темнело. На сером небе не видно было звезд. Море, сливаясь с густыми сумерками, бушевало и шумело все громче и громче, и призрачно маячили в темноте мчащиеся к берегу серые гребни тяжелых волн.
Поев ухи, рыбаки забрались в шалаш и здесь, забившись в угол, улеглись. Гаврила скоро уснул, а Колесников перевернулся на спину и, заложив под голову руки, смотрел широко открытыми глазами в темноту и тихо, радостно улыбался, и, улыбаясь, заснул.
Кто был Колесников и откуда он пришел, — никто не знал. Колесникову не было больше тридцати лет, хотя его гибкая, сильная фигура, с какими-то змеиными скользящими движениями, напоминала более юношу, чем зрелого мужчину.
Он был человек бывалый. Его знали моряки и офицеры во Владивостоке и промысловые охотники с Бурей и Лены; он таскался по тайге с партиями старателей-золотопромышленников и теперь пристал к артели рыбаков, подружившись с старостой Гаврилой.
— И чего ты только, барин, от хорошей жизни уходишь? Бросит все, шалый, да и свяжется с бродягами разными, вот на манер как с нами теперь, — не раз спрашивали его рыбаки.
Колесников в таких случаях отмалчивался, но когда к нему очень приставали, говорил отчетливым, сухим голосом, твердо смотря в глаза собеседников:
— Трудно мне в городе с людьми долго жить! Живу год, живу два, а там вдруг потянет куда-то, — и ухожу. Ни разу не уходил с места, поругавшись или сделав что-нибудь нехорошее. Уйду — и только! А не уйти не могу. Знаю я, что если останусь, убью кого-нибудь или сам с собой покончу.
— Убьешь? — переспрашивали изумленные рыбаки. — Зачем убьешь?
— Убью того, кто удержит меня! Врагом такой человек будет для меня, — отвечал тем же сухим, бесстрастным голосом Колесников. — А если не убью, тогда сам пущу себе пулю в верное место. Уж если меня потянуло куда-нибудь — значит, к счастью. Не взять счастья — грех! Если же оно близко, а взять нельзя — умирать надо!
Все это Колесников говорил твердым, убежденным голосом, а слушатели с удивлением мотали головами и иногда выкрикивали:
— Совсем шалый ты, барин, как есть шалый!
— Ну, и шалый! — смеялся тот. — А зато, когда умирать буду, так умру спокойно, потому что изжил все, что только мог изжить.
Видя, что товарищи не понимают его, он переменял разговор и начинал им рассказывать о том, чего они не знали и никогда не видели.
Колесников был хорошим рассказчиком, — говорил с увлечением, и видно было, что он нарочно старается приспособиться к пониманию своих случайных товарищей, чтобы не обидеть, не унизить их своим превосходством.