Простые, грубые рыбаки и охотники понимали это и любили «шалого барина», ценя его за ум и за удаль.
Тихо плыл над пустынной бухтой рассвет. Ветер к утру начал стихать, и вскоре по воде бежала лишь рябь, тихо всплескивая и звеня в густом тумане.
— Вставай, барин! — крикнул старик, выходя из шалаша и крестясь на восток. — Надо в море выходить — артель поискать. Поди, все намедни попритаились?
Вскоре большая лодка, распустив паруса, выходила уже в открытое море, где еще бежали не успевшие улечься за ночь тяжелые, свинцовые волны.
На руле сидел Гаврила и со всей силой упирался в него большими, черными руками, держа в открытое море.
Колесников стоял, прислонившись в мачте и, зорко оглядывая необозримую водяную даль, разыскивал на ней паруса двух лодок своей артели, отбившихся от них во время неожиданно налетевшего накануне тайфуна.
Но в туманном и тусклом воздухе ничего нельзя было разглядеть, и Колесников стоял молча и терпеливо ждал, пока не рассеется туман.
Наконец, выглянуло бледное, встревоженное солнце, и при первых же лучах его растаял туман, и казалось, что кто-то таинственный разорвал пелену и показал невидимые до того дали, яркие и прозрачные.
— Ого-го! — закричал вдруг с носа Колесников. — Дядя Гаврила! Есть! Наши с правого борта идут. А слева еще какая-то барка плетется…
Старик сразу же переменил паруса и с места завернул свою лодку вправо.
Часа через полтора артель была в сборе.
Три больших двухмачтовых баркаса, с большими складчатыми китайскими парусами, шли один за другим. На палубе видны были снасти и целые вороха сетей, среди которых лежали человек десять рыбаков, составлявших артель.
Переговорив с рулевыми, Гаврила направился во главе их к северу, в известную только ему одному бухту, где в это время был самый лучший ход кеты и крупного осетра.
В полдень они сравнялись с огромной парусной шхуной, виляющей в разные стороны и плохо слушающейся руля.
— Гляди-кось, мачта-то у ей сломана! — крикнул рулевой с заднего баркаса.
И действительно, обломок передней мачты торчал над палубой и золотистые щепки сухого дерева валялись среди канатов и бочонков. Вдруг Гаврила поднялся и, прикрывая глаза ладонью, начал пытливо и хищно всматриваться в проходящее мимо судно.
— Ребята! — крикнул он. — Да ведь это Кым идет!
— Кым! Кым! — закричали с баркасов, изумленно поглядывая на проходящую мимо барку.
Из-за борта сторожко выглянула голова старого корейца и тотчас же скрылась, а через мгновение несколько корейцев внимательно и мрачно смотрели на направляющиеся к шхуне лодки.
— Это — Кым! Так и есть, он самый! Сколько раз мы на него охотились, да все уходил, — радовался старик, шаря под грудой поплавков для невода.
— Кым? — спросил Колесников. — Кто он такой?
— Он, видишь ты, хозяин этой барки. Хорошая, ходкая барка, что твой пароход. Он ходит с нею вдоль берега, да и скупает все, что добудут в тайге бродячие корейцы, все скупает, что подороже: панты[36], соболя, корешки[37], чибет[38] и золотишко. Скупает дешево. На водку да порох меняет и везет к себе, а там расторгуется.
— Ловкий! — заметил, улыбнувшись, Колесников.
— Ловкий и фартливый! Ни разу никому не дался, а уж сколько за ним охотилось народу! Да, не дается старик. Про Кыма говорят, что он самый большой богатей у себя на родине, а скупой — старый черт! Сам барку свою водит. Вот, гляди, барин, — и теперь он там из-за борта глядит…
— Староста! — раздался голос рыбака с дальней барки. — Зачинать, што ли?
Гаврила подумал минуту, а потом поднялся и махнул рукой.
— Ставь все паруса! — крикнул он. — Гонись! В топоры возьмем!
Голос старика прокатился над водой и утонул вдали. Три лодки с надутыми парусами помчались к корейской шхуне.
На ней заметили этот маневр, и тотчас же два широких паруса зашуршали, поднявшись на боковой кормовой мачте.
Барку сильно накренило, и она, легко скользя, пошла быстрее, оставляя за собой седой, шипящий след.
Началась погоня. Лодки рыбаков окружили кольцом шхуну и мчались к ней, то отставая, то нагоняя ее при сильных порывах ветра.
— Догоним! — шептал старик. — Догоним! Бизани ведь, нет? — без нее не уйдешь! Виляет и кидается… Не уйти!..
И он, зорко глядя вперед, все сильнее упирался в длинную рукоятку руля.
Часа через два все было кончено. На палубе шкуны валялись разбитые ящики и бочки, разорванные паруса и сети, а среди них, скорчившись, лежал ничком старый кореец в окровавленной белой курме[39].
— Попался-таки Кым! — радостно произнес Гаврила, толкнув ногой окоченевшее уже тело корейца.
— А те доплывут, как думаешь? — спросил Колесников, смотря в сторону берега, где по временам что-то чернело, скрываясь за набегающими волнами.
— Куда тут поплывешь? — засмеялся старик. — Разве на тот свет, как те, что раньше поскакали в воду! Ну, готово там, что ли? — крикнул он.
— Готово, староста! — раздались радостные голоса рыбаков, перегружавших добычу с шкуны на свои баркасы.
— Ну, ребята! — крикнул вновь старик. — Вы ступайте в Уссурийский залив. Степаныч пособит вам сплавить все, что добыли, а сами, как справитесь, — назад идите, а мы уж вас найдем… Недалеко в заливе притаимся.
Два баркаса, глубоко уйдя в воду, повернули назад и тихо поплыли, держа курс на Владивосток.
Ушла и лодка старосты, ныряя с высоких гребней вниз и вновь вскидываясь кверху, как чайка, борющаяся с ветром. Море было пустынно, жутко; словно призрак мертвеца, кидалась из стороны в сторону корейская барка, бросаемая на волнах, несущих ее все ближе и ближе к берегу, где белела седая полоса воды, бьющейся у гряды острых, черных камней.
В небольшой бухточке, спрятавшейся среди гористых берегов, весело горел и потрескивал костер. Длинные, кровавые отблески бежали по спокойной воде и освещали низкую черную фанзу с прилегшими к ней вплотную кустами дубняка.
Около огня стояла китаянка и, прикладывая ко рту сложенные в рупор руки, выкрикивала:
— Ой-е! Ой-е!
И кто-то издалека отвечал ей громким голосом, грузно катящимся по сонной поверхности бухты:
— Най-ли! Хо Най-ли![40]
Молодая девушка хлопотала около огня, готовя поздний ужин и поглядывая темными, лукавыми глазами на небо, усеянное низко опустившимися, загадочно поблескивающими звездами.
И вдруг девушка подняла голову и прислушалась.
Тихо всплескивала вода под мерными ударами весел и журчала под носом лодки.
Слышались негромкие голоса людей, изредка перебрасывающихся короткими словами.
Девушка пугливо вглядывалась в темноту, прикрыв ладонью глаза от света костра. Всплески воды и глухой рокот весел в уключинах приближались.
Через минуту в освещенном огнем круге с бежавшими от него по воде длинными полосами света появилась большая лодка с опущенными парусами и целой горой бочек, снастей и тюков.
— Хунды-янь! — воскликнула девушка, всплеснув руками и восхищенными глазами глядя на нос лодки, где виднелась высокая фигура человека.
Красная рубаха стоявшего на носу алым пламенем блеснула при свете костра и, сразу потухнув, нырнула в темноту.
Но девушка успела разглядеть черные волосы и яркие глаза человека и с дрожью в голосе тихо повторяла:
— Хунды-янь! Хунды-янь!
С восхищением она рассказала отцу о красивом пришельце и его красной, как цветок опьяняющего мака, рубахе.
Старый китаец-рыбак нахмурился, но, заметив, что неизвестные люди мирно копошатся на другом берегу, около разведенного ими костра, успокоился и, поужинав, поплелся в фанзу.
Девушка мыла посуду и, тихо напевая, поглядывала на противоположный берег бухты, где, догорая, костер пришельцев светился маленькой желтой точкой.
Щелкал соловей в кустах, а другой, еще более голосистый и опьяненный, свистел и заливался в ветвях старых ильмов на соседней горе.
Девушка заслушалась и, опустив голову на грудь, тосковала о чем-то неизвестном, но дорогом и знойном, как солнце, как радость. Зашуршал песок под чьими-то шагами, и она в изумлении подняла голову.
Высокий человек с лодки в красной рубахе стоял перед ней и глядел ей в лицо большими, задумчивыми глазами.
— Я видел тебя, девушка! — сказал он. — И пришел.
— Хунды-янь!.. — прошептала она, не поняв его слов.
Он сел рядом с ней и, обняв ее, бесстрашную и молчаливо покорную в эту душную летнюю ночь, полную непонятных, могучих зовов, рождающихся трепетов земли и горячих шепотов кустов и трав, привлек к себе….
Уже поблекло небо и побежали по нему белесоватые тучки, когда она, усталая и счастливая, вошла в фанзу, где громко храпел старый китаец, и, свернувшись комочком, уснула, шепча:
— Хунды-янь… хунды-янь…
И снились ей поцелуи, ласки и странно-понятные, хотя чуждые слова этого высокого, такого нежного и красивого человека с черными мягкими волосами и добрыми, тихими глазами.
Наутро она вышла из фанзы и крикнула пронзительно и жалобно.
На противоположном берегу никого уже не было. Там виднелись лишь вырубленные кусты, да взвивался кверху сизый дымок не потухшего еще костра.
Она побежала прочь от дома и, взобравшись на высокий мыс у выхода из бухты, окинула взглядом сверкающую на солнце ширь океана.
Большая, глубоко сидящая в воде лодка медленно плыла вдоль высокого берега, то выгибая вперед надувающиеся паруса, то прижимая их к мачтам.
На корме ярким пятном рделась красная рубаха.
— Хунды-янь! — призывно крякнула девушка. — Хунды-янни…
Но долго никто ей не откликался. Наконец, налетела чайка и начала кружиться, а ее скрежещущий, стонущий крик сливался с жалобным зовом девушки: