Рассказал Насонов и о том, что жена его года три тому назад умерла, а Лидочка после этого захворала, и ее увезли в Италию, где она увлеклась живописью.
Когда старик наговорился, Брянцев встал и сказал:
— У меня возник план, и я только не знаю, выполним ли он?
— Говорите, — обсудим! — предложил Насонов и похлопал художника по руке.
— Как бы восстановить церковь? Жалко мне, что погибла старушка! — сказал Брянцев.
— Построим новую! Дело не большое! — засмеялся старик.
— Ну, а мы с Лидией Федоровной ее распишем на славу! — радостным голосом воскликнул художник. — Сегодня же начнем!
Девушка быстро поднялась и подошла к нему. Глаза ее ласково улыбались, и на них Брянцев заметил слезы.
— Спасибо вам! — шепнула она. — Вот порадовали вы меня! Я давно хотела переменить старые образа. Они совсем почернели и потрескались, но мне бы одной не справиться…
После завтрака они начали устраивать в зале со стеклянным балконом мастерскую.
Лидия Федоровна снесла сюда все альбомы и гравюры, папки с этюдами и набросками, иконы и образки.
Брянцев приготовлял мольберты, палитры, кисти и краски. В углу у окна он поставил маленький треножник и поместил на нем свой картон с эскизом картины. По временам он подходил к наброску и поправлял его, изменял план, добавлял людей и придавал им другое положение.
Брянцев чувствовал всем своим существом, что творчество захватило его. Работа подвигалась успешно, и скоро в мастерской стоял уже почти законченный этюд, полный движения и освещенный таинственным светом, исходящим от светлого лика, глядящего сквозь дым и огонь пожара.
Художник с удивлением заметил, что пришла осень с холодными утренниками и сырыми, туманными ночами.
По вечерам на юг уже тянули длинными вереницами журавли и лебеди, летели с немолчным гомоном косяки гусей и уток; в лесу ветер шелестел сухими листьями, а на заре жалобно и тревожно посвистывали синички и сбивающиеся в стайки кулички.
Церковь была закончена. Поднимали колокола. Столяры, выписанные из Пскова, пригоняли створки в царских вратах и делали рамы для икон. В церкви пахло смолой, свежими досками, масляной краской и скипидаром.
Брянцев и Лидия Федоровна приходили сюда и смотрели на свою работу. Икона Спасителя была помещена, как и раньше, в алтаре. Отовсюду смотрели живые лица с образов, только что написанных, еще не успевших высохнуть и потускнеть.
Священник хлопотал, распоряжался и ежеминутно подбегал к Брянцеву и то принимался благодарить его за помощь, то восторгался красотой художественного письма и, радостно вскрикивая, бежал дальше, повторяя:
— Никуда отсюда не уеду! Здесь и умру я! Радостнее здесь, чем в соборе!
Окончив работу, художник с девушкой вдвоем совершали дальние прогулки, бродили по лесу, раскинувшемуся по нагорной стороне, и все время проводили вместе.
Насонов уехал на предвыборные собрания, и никто не нарушал их покоя. Вблизи Залужья почти не было имений, и соседи не наезжали в усадьбу за сплетнями и злословием.
Между Брянцевым и девушкой установились дружеские и сердечные отношения. Они постепенно открыли друг другу всю свою душу и теперь с доверчивостью и сочувствием делились каждым своим впечатлением, каждой мыслью.
Порой Брянцеву казалось, что он любит Лидию Федоровну и что в его сердце рядом с каким-то спокойным и теплым чувством теплится глубокое, почти молитвенное благоговение перед ее чистотой и безмятежным умом.
Тогда он искал в ее глазах желанного ответа и, не находя его, откладывал день своего отъезда, трепетно ожидая времени объяснения, казавшегося ему необходимым.
Однажды в воскресенье, когда Брянцев с девушкой шли по дороге около моста и смотрели на багрово-красный закат солнца и на черные силуэты дерев и домов, Лидия Федоровна спросила:
— Вы знаете дедушку Прохора?
— Нет! — ответил художник. — А чем замечателен этот Прохор?
— Он — хранитель здешней старины, — ответила девушка. — Он знает все старый сказания о богах и старых доблестных людях. А сколько здесь старины! Одни названия местностей говорят о седой древности: «Перуново урочище», «Заповедник», «Курганище», «Красная сеча»!.. Это так чудно, так родственно…
— Я уехал ребенком отсюда, — сказал Брянцев, — и все уже забыл! Родители, вероятно, знали, но молчали, боясь растравлять свои сердечные раны. Они умерли тихо и без жалоб, но их предсмертные думы были здесь, среди этих болот…
— Они вам говорили об этом? — живо спросила девушка.
— Да! — печальным голосом ответил художник. — Говорили… «Откупи наше Залужье»… вот что сказал мне, умирая, отец, и эти же слова услышал я от матери…
Брянцев махнул рукой и сухо рассмеялся.
— Вы очень жалеете, что из вашего рода вышло это имение?
— Нет! — ответил Брянцев. — Во мне уже не сохранилось этой тоски по земле, этого сродства с ней. Разве только в последнее время меня будто потянуло к этим местам, но это, я думаю, совершенно случайно.
— Однако, вы так… нехорошо засмеялись, когда говорили о том, что завещали вам родители?..
— Я засмеялся оттого, что их завещание так для меня неисполнимо! Разве я могу купить Залужье? Я — бедный художник, рисующий по спешным заказам картинки для журналов. Разве я не понимаю, что с каждым годом превращаюсь в ремесленника и что волнения и горести творчества, огонь настоящего искусства остаются сзади, и что мне к ним все труднее и труднее вернуться?!.
Они умолкли. Брянцев тряхнул головой и, стараясь придать своему голосу веселый тон, воскликнул:
— Эх! Не все ли равно? Не думайте, Лидия Федоровна, что я такой отчаявшийся в победе человек! Наоборот — эти три месяца придали мне много сил и бодрости. Случай же на пожаре и ваш талант побудили меня писать картину. Я знаю, что она удачна и что я продам ее, но… за вырученные деньги мне все-таки не купить Залужья!..
Лидия Федоровна ничего не ответила ему, и они, уже молча, шли по дороге в сторону «Заповедника».
— Куда же мы теперь? — спросил Брянцев.
— Мне хочется познакомить вас с дедкой Прохором! — ответила она. — Кстати, я сама хочу повидать его. Я очень люблю сидеть у него и слушать его рассказы о старых-старых людях, когда жизнь была нехитрая, светлая и понятная. Не то, что теперь…
— Вы разве не любите теперешней жизни? — удивился Брянцев. — Вы знаете культурную жизнь, встречаете воспитанных и образованных людей, тонко чувствующих и все знающих.
Девушка промолчала.
С дороги они свернули на тропинку и вошли в лес. Здесь было почти совсем темно. Непрозрачные сумерки сгустились под деревьями и поднимались все выше и выше. Между стволами виднелась красная полоска зари, а выше кое-где уже загорались звезды.
На лесной прогалине блеснул огонь в окне маленькой избушки, крытой почерневшей соломой и покосившейся.
Черные ели стояли кругом, а высокая трава поднималась до самого окна.
Девушка постучалась в дверь и позвала:
— Дедушка Прохор! Это я — Лида — из усадьбы.
— Заходи, милая, заходи! — откликнулся ей старческий голос. — Сейчас отомкну.
Послышались тяжелые шаги в сенях, и дверь со скрипом открылась.
— Да ты никак не одна? — спросил старик.
— Я с гостем нашим! С Владимиром Петровичем Брянцевым, — сказала девушка. — Познакомить с тобой, дедушка, его привела…
Когда они вошли в избу, художник увидел маленького, сгорбленного старичка, напоминающего монаха. Длинные, совсем седые волосы падали на плечи, черный ременный пояс перетягивал черную рубаху. Сухое, желтое, почти прозрачное лицо с тонким и горбатым носом и блестящими глазами, казалось, сошло с древних икон.
— Так это и есть твой гость?.. Брянцев, говоришь ты?
— Да! — прервала его Лидия Федоровна. — Это — художник, который расписал новую церковь после пожара…
— Доброе, настоящее дело! — кивнул головой Прохор.
— А только какой же Брянцев? Уж не Петра ли Максимовича сынок? Жив ли он, родимый?
Говоря это, старик сощурил глаза и, прикрыв их от света лампы рукой, приблизился к художнику.
— Да, дедушка! — ответил Брянцев. — Петр Максимович — отец мне, да умер он уж давно…
— Царствие Небесное ему! — перекрестился старик. — Отцом он был нам, душу приял он добрую и праведную от Максима Павловича. Обоих знал я, обоих любил… И вот Господь порадовал на старости! Сынка его довелось-таки повидать.
— Меня не помнишь, дедушка? — спросил художник. — Маленький был, когда бросили мы Залужье. Володей звали…
— Где ж упомнить? — ответил Прохор. — А зачем, родимый, сюда вернулся?
— Заскучал, дедушка! — сказал Брянцев. — Заскучал и приехал. Потянуло меня в ваше болото, как волка в лес!
— Судьба, родимый! — поднял палец кверху старик. — От нее не уйдешь. Это на роду у тебя, Владимир Петрович, было написано.
— Что за судьба? — усмехнулся Брянцев. — Бросало, кидало меня по белу свету, дедушка, мяло, било и ломало!
— А вот — на, поди, и не сломило! — оживился Прохор.
— А других раз ударит, да и на дно. Ты — ничего, выплывешь, родный! За добро дедово да отчее сыну на веку счастие положено.
— Уж не хочешь ли ты, дедушка, погадать мне? — улыбнулся художник, а в его голосе зазвучала насмешка.
Старик не обиделся. Он подошел к печке и сел на скамейку.
— Почто гадать? — сказал, пожав плечами. — Почто, коли и так все знаю?
— Расскажи!
— Рано еще… дай срок! Сначала послушай, за что тебя награда ждет… — произнес ласковым голосом Прохор. — Деда, поди, не помнишь? — продолжал он — Таких нонче, почитай, и совсем уж не стало. Праведник был! Человек справедливый, и справедливый не по-ученому, а так уж это у него в крови было. Когда еще крепостными были залужские мужики, и никто о свободе не говорил и не думал, он нас всех на свободу отпустил. Мы первые целой округой не крепостными, а вольными людьми жили. Соседями Максиму Павловичу были. А когда преставился он, сыну его, твоему отцу, Петру Максимовичу, всякую радость нашу, каждое горе и заботу несли. Так уж привыкли!