И отец с сыновьями Кассел тоже просто работа. А вот следователь, кажется, действительно хотел ей помочь. Потому она и стала, в конце концов, только зрителем.
Оказалось, что пришла она слишком поздно, хотя Дира думала, будто собралась слишком рано. Уснуть этой ночью девушка и не рассчитывала. Но и просто лежать в постели не смогла: крутилась веретеном, сбивая подушки и простыни в ком. Встала, как только за окном посерело. Даже служанок не позвала, оделась-умылась сама. И, тихонько выскользнув за садовую калитку, пошла. От особняка Ван’Рисселов до площади Луны пешком путь неблизкий. Но стирать ноги лучше, чем по комнате метаться.
Когда Дира до места добралась, часы на ратуше десять пробили, а казнь на полдень была назначена. Но на площади не протолкнуться уже. Да и все окрестные улочки забиты экипажами и рычащими, встающими на дыбы ящерами, напрочь забывшими от общей нервозности о том, что они приручённые животные. Девушка едва протиснулась боком, то и дело укорачиваясь от хоть и подпиленных, но всё же внушительных когтей, и постоянно извиняясь.
На самой площади о вежливости пришлось забыть и поработать локтями. Собравшимся зрителям, конечно, такое поведение не слишком понравилось. И плащ леди обдёргали, и густую вуаль чуть не оборвали, и шляпку она едва не потеряла. А уж столько нового о себе узнала — на десять бы лет хватило. Но к помосту Дира всё же пробралась.
Ничегошеньки страшного, мрачного или угнетающего, кроме названия, в эшафоте не было. Высокая такая — в полтора Дириных роста — сцена. На ней четыре столба с перекладиной. Вот петли, со слеги свисающие, могли бы нагнать жути, наверное. Но уж больное маленькими и какими-то неправдоподобными они снизу смотрелись, да ещё на фоне радостного василькового неба.
Люди поразили гораздо больше. Нет, тоже никаких средневековых ужасов. Стояли спокойно, беседовали чинно, сплёвывая на мостовую семечную и ореховую скорлупу. Конечно, некоторое ярмарочное оживление присутствовало. Всё-таки не фунт изюму: публичная казнь, да ещё и лордов. Таким зрелищем столичных жителей с прабабкиных времён не баловали. Но в целом спокойно.
Другое дело разговоры. Никто, ну абсолютно никто осуждённым на казнь не сочувствовал! «Батюшку-императора» жалели — это да. Поговаривали, что оно, конечно, жить нелегко. И цены высокие — вон вино с хлебом опять подорожали. И законы выходят всё чуднее и чуднее. Чиновники вконец заворовались. Но как же так? Живого человека и бомбой?! Да ещё и самого императора.
А ещё Дира узнала, что: «…был там офицер один, который хотел всё кругом пожечь, да полицейские его скрутили. Хотя сами погорели, ужас!». У следователя же в рапорте совсем другое написано. Один из нападающих на кортеж кричал: «Речер! Давай, пали!». На что младший Ван’Кассель ответил: «Я с людьми не воюю» — и демонстративно руки на груди сложил. Инспектор ещё спрашивал, чтобы это значить могло.
Выходило, что всё зря, не из-за чего: и этот эшафот, и верёвки, и страшный кабинет, и умные разговоры — никому не нужны. Мёртвый император, его секретарь и ещё четыре офицера охраны тоже зря. И страшный муж, орущий, что она дура, дура! И страх, от которого некуда деваться ни днём, ни ночью, ни даже во сне. И ожидание: сейчас придут, заберут. И истерики матери.
Просто это никому не нужно!
Но хуже осознания бесполезности сделанного, стало унижение. От деревянных, лишённых эмоций, словно зазубренных речей людей в одинаковых белых рубахах — почему-то с казнимых снимали пиджаки и сюртуки. От мешков, надетых на головы, сделавших преступников неразличимыми. И от острой вони испражнений, после того как пол эшафота провалился. Никуда не денешься, сфинктеры у повешенных расслабляются.
Унизительно!
Как Дира в особняк вернулась — не помнила. Может, сама добрела. Или, может, подвёз кто сердобольный. Из всех чувств, человеку Близнецами отпущенных, осталось только одно: щёки горели, будто лихорадка началась. Но вернулась — не заблудилась и не потерялась по дороге. А там муж в гневе. Да что там в гневе? В ярости. В такой, что даже растрёпанных, по-настоящему дыбом вставших волос не замечал. На съехавший под ухо галстук внимания не обращал. Налил себе целый стакан чего-то крепкого — до самых краёв — и выпил залпом.
Дева Ночь, как он орал! А Дира слушала. Не только потому, что в тупом оцепенении сказать ничего не могла. Но ещё из-за понимания: виновата. Проблем супругу её семья и впрямь причинила немало. Да и запрета ослушалась. Между прочим, запрета обоснованного. Только вопль о том, что она совершенно не думает о чувствах мужа, пробил панцирь молчания.
— А для тебя мои чувства значат хоть что-то? — спросила Дира, ещё даже хорошенько не сообразив, зачем и спрашивает-то.
Впрочем, внятного ответа она так и не получила. Не собирался ей Ван’Риссель отвечать. Он желал донести до жены, насколько пострадал. И от её собственных выходок в том числе. Всё бы ничего. Может, дело бы и закончилось миром, не ляпни Меркер что-то вроде: «Туда твоим родственничкам и дорога!».
Тут-то разом и вспомнился мешки, а поверх них верёвки, уже не кажущиеся маленькими, треск провалившегося пола, запах. И юная леди Ван’Риссель отвесила супругу хорошего леща. Дело в том, что Дира серьёзно, без дураков, собиралась стать хирургом. А для них простая примитивная физическая сила необходима. Потому и мячик каучуковый постоянно в пальцах мяла, и по утрам тяжеленный табурет на вытянутых руках держала, и плавала при первой возможности. Меркер же, за собственной внешностью следивший тщательно, спортивными упражнениями не утруждался. Потому и очутился лорд в весьма унизительном положении: на полу, в щели между камином и комодом, с разбитым в кровь носом, да ещё и затылком об стену хорошенько приложившись.
Ночь Дира в городской родительской квартире провела: пустой и словно всем ветрам открытой. Вещи отсюда уже вывезли — на аукцион. Их стоимость, как и цена самого помещения с деревенской усадьбой, должны были покрыть назначенный судом штраф. Кассел до утра просидела на голом полу в бывшей своей комнате, слепо уставившись в такое же голое, лишённое занавесок и портьер окно. За стеклом, почему-то грязным, словно его годами не мыли, только чернота разливалась. А она смотрела и смотрела, слушая, как в стенах тихонько скребутся мыши.
В университет утром Кассел заявилась в мятом и не слишком свежем платье — единственный раз за всё время учёбы. И записалась свободным слушателем на курс доктора Лангера. Приняли её без писка. Нейрохирургию студенты предпочитали стороной обходить, считая чересчур сложной и в принципе никому не нужной.
Возвращение в реальность приятностью не отличалось. Во-первых, едва не на бегу врезавшись в другого человека, мало кто будет ощущать себя комфортно. Во-вторых, человек этот, решивший доктору дорогу перейти, оказался на редкость твёрдым. В-третьих, меньше всего Дира хотела бы сейчас столкнуться с Варосом, да ещё в прямом смысле этого слова.
— Осторожней, девушка! — с мягкой укоризной прогудел блондин, заботливо поддержав врача под локоток. — Так же и разбиться недолго!
Тут-то до доктора и дошло, как ей повезло: втемяшилась она в младшего близнеца. Хотя могла бы и раньше сообразить. С чего бы старшему разгуливать по больничному парку в халате и пижаме, хоть и шёлковых, драконами разукрашенных.
— Простите, — пробормотала Дира, потирая вполне серьёзно ушибленное плечо. — Просто я… Извините.
— А с чего извиняться-то, ничего же страшного не случилось, — гордость империи улыбнулся. Хорошая всё-таки у него улыбка была. Лицо становилось мягче, что-то мальчишеское появлялось. Не ангельское, а хулиганисто-проказливое, но дружелюбное. — Постойте, вы же доктор Кассел, да?
— Да, я к вам как-то заходила, — кивнула хирург, соображая, как ей смыться, чтобы это ни выглядело совсем уж по-хамски.
В конце концов, этот Варос ей ничего плохого не сделал.
— И жизнь спасли, — хмыкнул звездун. — Наверное, тоже походя.
— Перестаньте, — поморщилась Кассел, никаких таких разговоров не признававшая в принципе.
— Почему? — вполне искренне удивился гигант.
— Потому что я не большая поклонница банальщины, — выпалила Дира, видимо, всё ещё пребывающая «не в себе». А пора было уже и возвращаться. — Как я должна отвечать на подобное? «Это только моя работа!» или «Так на моём месте поступил бы каждый!»?
— А просто согласиться со спасибо не? — не слишком понятно поинтересовался блондин, по-собачьи голову к плечу наклонив.
— Приняла. Тему можно считать закрытой? Разрешите… — не слишком вежливо ответила доктор, прикидывая, как бы ловчее обойти эту груду мышц. Да спохватилась. Врачебный долг хоть и с запозданием, но всё же взыграл. — Постойте, а что вы тут делаете?
— Гуляю, — честно призналась гордость.
— Это я понимаю. Меня интересует, почему вы гуляете, а не лежите в постели? Между прочим, вставать вам ещё рано. Тем более навещать фанаток! Хотите обратно в реанимацию отправиться?
— Да с чего вы?.. — смутился громила, даже скулы покраснели. И, между прочим, от этого он стал раз в двадцать симпатичнее. — Да нет, никого я не навещал. Наоборот, и вылез пораньше. Думал, никого не встречу. Ну, ноги размять захотелось. А то всё лежу и лежу, тошнит уже.
— Вас тошнит не от лежания, а от последствий черепно-мозговой травмы, — огрызнулась Кассел, в общем-то, тоже слегка смущённая. — И ещё раз извините. Я подумала лишнее.
— Да уж представляю, что вы обо мне подумали, — усмехнулся Варос. — Кэп наверняка наболтал, что, мол, гуляка, бабник, вообще без башки, да?
— Ну, голова у вас точно на месте. Хоть и с дыркой.
— Нет, он прав, конечно, — бугай неловко повёл плечами. — А вы куда шли?
— Домой я шла!
Блондин глянул на доктора странно. Обернулся, посмотрев через плечо — на нетронуто-первозданные заросли ежевики, в которые упиралась аллея. Через спутанные колючки светлел пустырь, с которого едва заметно тянуло гарью. Потому что там был никакой и не пустырь, а «полигон по утилизации органических отходов». То есть, место, где сжигалось всё лишнее-отрезанное. Ну и просто мусор.