— А вот так, — развела руками хирург. — У Шеллера выходной, Лангера уволили, я могу только консультировать, а заведующий занят. Кстати, выговор-то он эвакуатору устно сделал или на доску повесил?
— На доску, — в конец растерялась регистратор, — за незнание должностных инструкций…
— Ай, молодец какой! — восхитилась Дира. — Вот и давай, действуй. В приёмке отказывай и пиши докладную: так, мол, и так, оперировать некому. Консультант наконсультировал пациента в другое учреждение отправить.
— Ты чего это развоевалась? — снова высунулась старшая.
— Я? — удивилась Кассел. — Да я просто соблюдаю инструкции, распоряжения и приказы. И, вообще, сама подчинённость. Олицетворение просто.
— Точно, — согласилась ответственная. — А если не секрет, чего тебе Рейгер-то сделал? На любимого хомячка сел?
— Любимого зава из кресла подвинул и меня уволить намылился, — плотоядно улыбнулась доктор. — Ну, ничего, мы его же инструкциями — и по лысине. Не хуже некоторых нормы знаем.
— Это точно, — хмыкнула одна из сестёр — не слишком громко, но так, чтобы слышно было.
Поддержать её не поддержали, но усмешечки понимающие появились. Сама Доктор С тоже не чуралась по правилам пройтись и за какую-нибудь мелочь отчитать: ногти слишком длинные, не то и не туда положила, бумажку принесла не во время. У Лангера в кабинете немало по её милости невинных сестринских слёз пролито было.
— У вас, оказывается, и зубы есть? — подивился господин Эйнер. Следователь, которого никто, почему-то не замечал, пока он голоса не подал, пристроился на краешке стойки, подперев кулаком щёку. И умильно на Диру глядя — просто отец родной, успехами своего дитяки восхищённый. — С виду же такая застенчивая, даже робкая барышня. Я её к себе зазываю по душам поговорить, дела наши грешные обсудить. А она ни в какую — дома прячется и на мои призывы не отзывается. Всех ответов: «Вызывай ты меня, мил друг, повесткой!». Вот, думаю, напугал девушку.
— Я не из пугливых, — буркнула Кассел, отворачиваясь.
Чего на него любоваться? И без созерцания полицеской физиономии сердце сбоить начало и ладони вспотели.
А ведь ничего не слышала ни про повестки, ни про желание инспектора с ней встретиться. Хотя, вроде, повесток как раз и не было. Кажется, стоит сказать спасибо Журу, вставшему на защиту хозяйских интересов.
— Да я уж понял, — разулыбался Май. — А сейчас уделите мне минутку внимания? Тем более вы не заняты вроде?
— Так возьмёте пациентку-то, доктор Кассел? — поинтересовалась регистратор, кокетливо сыщику улыбаясь.
Может, конечно, у Диры видения начались, но, кажется, сестра ей подмигнула.
— Возьму, куда я денусь? — вздохнула врач, из кресла выбираясь. — Вот так захочешь с начальством повоевать, а не дадут. Добрые все. Извините, господин инспектор, но я всё же занята.
— А если опять на озеро? — предложил полицейский, лихо сдвинув пальцем шляпу на затылок.
На это Кассел ничего не ответила. Даже пальцем у виска не покрутила, решив поддержать общую сдержанность, в регистратуре сегодня царившую. Только посмотрела, понадеявшись, что взгляд получился достаточно выразительным.
Нет, всё-таки общаться с людьми Дире иногда бывало трудновато. А так хотелось! Например, взять за шиворот и прыщавой физиономией об стену! Чем не общение? Главное, продуктивное и приносящее моральное удовлетворение. Но нельзя. Принципы гуманизма мешают, долг врача и всё такое. Да и в ответ дать могут. Не то чтобы доктор Кассел опасалась по собственному лицу получить, но драку с юнцом в больничном дворе всё же устраивать несолидно. Не поймут.
А что с ним ещё делать? Стоит весь из себя такой: ноги расставил, зад тощий отклячил, жуёт чего-то постоянно, что твоя корова. Да ещё и доктора окинул с ног до головы совсем недетским взглядом, демонстративно задержавшись на особо выпуклых местах. От взгляда этого, а ещё от вулканизующего прыща на лбу и оттопыренной обслюнявленной нижней губы Диру затошнило.
— Ну? — поинтересовался отрок томный, юностью ранимый.
— Вашу мать прооперировали, — очень стараясь говорить ровно, и лишние слова в речь не вставляя, сообщила хирург. — Операция прошла по плану. Сейчас она находится в палате интенсивной терапии. Состояние её оценивается как стабильно тяжёлое.
— Ну, — кивнул сальным патлами заботливый сын.
— Вы можете приехать завтра с утра и узнать о её состоянии в регистратуре. К сожалению, посещения пока…
— Ты чё? — удивился парень, шикарно откидывая выстриженную прядками чёлку. — Как завтра-то? Мне сегодня надо.
— Сегодня к ней вас никто не пустит, — напомнив себе, что носом следует дышать, а не дым пускать, пояснила Кассел.
— Ну и чё? Ключи-то отдай и всех дел.
— Какие ключи? — переспросила хирург, в карманах из швов нитки выщипывая — простое сжимание кулаков уже не помогало.
— Не, ну какие все тупые! — пожаловался куда-то в пространство юнец. — От дома ключи. Как я домой-то попаду, когда она тут, а ключи у неё?
Собственно, ощущение глубокой, чистой и абсолютной ненависти Диру не часто посещало. А вот чтобы в глазах совсем нефигурально потемнело, вообще ни разу. Так и самой инсульт заработать недолго. Но уж очень хотелось этого слизня ровным слоем на брусчатку намазать. Или пинком за ворота выбить.
Только от собственной беспомощности мутило ещё сильнее.
— Затруднения, доктор Кассел? — окликнул с крыльца Март, видимо уже давненько за разговором наблюдающий.
— Да нет, никаких, — процедила врач. — Я сейчас попрошу сестру-хозяйку, и ключи вам вынесут.
— И всё-таки, что случилось?
Нейрор подошёл, неторопливо постукивая палкой. От этого негромкого звука, будто ещё и чуть приглушённого вечерними сумерками, сердце у хирурга заработало ровнее, успокаиваясь. И марево перед глазами тускнеть начало.
— А тебе чего надо, мужик? — ухмыльнулся пацан, видимо, в инвалиде угрозы не увидевший. — Шёл бы себе.
— Так я и иду, — спокойно согласился Март. — Вот сейчас выясню, чем ты умудрился доктора до белого каления довести — и дальше пойду. Давай, коротко и ясно: что случилось? — это он уже Дире сказал.
Да не сказал, а приказал. И Кассел послушалась. От неожиданности, наверное. А, может, потому, что сама-то не могла сообразить, как тут поступить стоит.
— В общем, ничего и не случилось, — пожала плечами врач, стараясь на молокососа не смотреть. — Житейская ситуация. Мама денег не дала, так сыночек показательное выступление со вскрытием вен устроил, — хирург мотнула головой на перебинтованные запястья юноши, граблями торчащие из модной курточки. Между прочим, украшенной логотипом «Золотых драконов». — И так матушку это выступление проняло, что её инсульт шарахнул. Гипертония, да разнервничалась. А этот… этот…
Слова лезли друг на друга, мешались, каждое норовило первым с языка соскочить. И ни одно из них произносить вообще не стоило.
— Да не причём я! — тряхнул чёлкой нежный отпрыск. — Мне и вон там, где эти бабы ваши орут, сказали. Со всяким могло случиться. И чё? Сразу я, да? Она мне жизни не даёт, лишнюю монету чуть не на коленях выпрашиваю. Вот, довела, не выдержал, лучше б сдохнуть! И снова я виноват? Меньше б зудела, здоровей была.
— Стоять! — Март перехватил рванувшуюся было Диру, оттаскивая себе за спину. Больной-то больной, скособоченный. А силушкой его Близнецы не обидели — одной рукой справился. — А отец у нас где?
— И чё отец? — прищурился юноша.
— Понятно, отца нет, — подытожил Нейрор. — Мать, значит, одна воспитывает? Да ещё и нравоучениями допекает?
— Ну! — подтвердил пацан. — А я жить хочу, понимаешь? Как другие живут! Чтоб красиво. Когда мне жить-то ещё? Наработаться в старости успею!
— Да это понятно, — согласился Март. — Девочки красивые, экипаж со спортивным ящером, шампанское рекой, так?
— Ну, — осторожно подтвердил тощий, заподозривший подвох.
— И что ты ему сделаешь? — процедила Дира. — Морду набьёшь?
— Зачем сразу морду? — удивился седой. — Это и непедагогично, и неэффективно.
— А что эффективно?
— Старые дедовские методы, — охотно пояснил Март. — Я сейчас этого господина вон в те кустики оттащу и хорошенечко ремнём ему всыплю. А потом отведу в неврологию, да покажу, что такое последствие инсультов и как себя парализованные люди чувствуют.
— Э-э, дядя… — парень не то что угрозу всерьёз принял, но всё-таки отступил на шаг.
— Уж точно не тётя, — согласился Нейрор. — Но это только начало воспитательной программы. Будет ещё и домашнее задание. Хорошенько подумать, как ты, поганец, станешь жить, если у твоей матери руки-ноги откажут. Или она вовсе, не дай Близнецы, на тот свет отправится.
— Да иди ты со своими… — пробухтел «поганец», но развить свою мысль не успел.
Зря Кассел боялась, будто Март с его ранениями с юношей не справится. Справился и очень это у Нейрора ловко получилось. Он вроде бы лишь руку, от палки свободную, поднял. А пацан уже скрючился, едва в колени себе не тычась, поскуливая тоненько и жалобно. И слезы у него градом хлынули. Хотя, наверное, выломанное, словно крыло плечо, задранная по лопатки конечность и совершенно неестественным образом вывернутая кисть — это по-настоящему больно.
— Я не спорю, детям нужно объяснять про доброе и вечное, — пояснил Дире седой. — Но всё, что своей шкуры касается, доходит быстрее. А про гуманизм и любовь потом растолкуем. Мы отлучимся на минутку.
Отрок, кажется, пытался что-то сказать: то ли оправдывался, то ли пробовал объяснить, что ему нейроровские методы не нравятся, то ли рассказывал о моральном облике Марта, но «в кустики» шёл послушно.
А потом заросли сирени затрещали, заходили ходуном, словно в них лось что-то особо зажигательное отплясывал. И визжали в них звонко, по-поросячьи. А шлепки раздавались сочные, с оттягом.
Кассел только стояла и нервно улыбалась мимо проходящим, с любопытством на кусты посматривающим. К её невероятному счастью прохожих не так много было — всё-таки дело к ночи шло.