цев, но тебе это только кажется, потому что пальцы тут ни при чём. Ощущение приходит откуда-то извне, а, может, изнутри.
— Сушите…
Оболочка за оболочкой, миллиметр за миллиметром. И снова: и раз-два-три, и раз-два-три: потянуть, очистить, выпустить.
Усталость всё равно догоняет. И крохи энергии выдавливать всё сложнее, будто мучаешь почти закончившийся тюбик зубной пасты: вот чуть-чуть нажать, немного подкрутить и есть же ещё, есть!
Сколько там времени прошло? Посмотрела на часы и ничего не увидела: то ли глаза перенапрягла, то ли зрение перенастроилось. Но резерв есть, пусть и нарастает давление. Сосуды расширяются, раздуваются, наполняются не силой — собственной прилившей кровью. Это от усталости, не страшно. Резервы то есть.
— Дира?
— Всё в порядке, я скоро закончу. Сушите.
Оболочка за оболочкой, миллиметр за миллиметром. Сколько их там осталось? Немного совсем. Давай, тюбик, знаю, ты ещё не пустой!
Кровь колотится в виски, переполненные вены пульсируют в такт сердцу. Затылок свинцом наливается. В Хаос!
— Дира?!
— Не отвлекай! Работаем.
«Бывают чудеса на свете! Если очень постараться, то бывают!».
«Ну, дали Близнецы кому-то силы, которых у других нет… Должна же быть какая-то причина или нет?».
«Имя твоё ничто, и звать тебя никак!».
Ещё один миллиметр.
Ты ошибаешься, дорогой. Я первая после Бога, потому что на всё есть причина!
Сердце долбится в висках и даже, кажется, в веки бьётся. Ого, вот это тахикардия! Неприятно. Ну давай же, тюбик, я знаю твои пределы. И раз-два-три, и раз-два-три.
— Кассел!
В бешеном ритме пульсируют вены. Под черепом — пузырь. Булькающий, жидко-густым наполненный.
И-и-и… ещё один миллиметр! А вот теперь, Варос, на самом деле поговорим про сверхвозможное.
— Дира! — голос кричит где-то далеко-далеко, отдаётся эхом, но и оно едва слышно в тумане. Что-то рушится с металлическим лязгом. Камнепад? Но почему железный? Свет ослепляет вспышкой и пропадает совсем. Снова кто-то кричит, только теперь ещё дальше, — Дира-а…
Прошла последний миллиметр или не прошла? Надо закончить. Надо! Сверхвозможного не существует. Боги дают только то, с чем можно справиться.
— Ди-ира-а…
Глава восемнадцатая. Любого здоровья хватает ровно до конца жизни
В темноте хорошо, спокойно, уютно — ничего ни слышно, ни видно и думать не нужно. Очень хочется остаться, но не дают. Дёргают вытягивают, как рыбу, крепко на крючок севшую. Выплюнуть бы приманку вместе с застрявшей под губой железкой, опуститься в чёрную глубину. Не дают, тянут наверх.
Сначала появляется свет и гул, будто далёкий морской прибой — и это ещё терпимо. Потом звуки становятся громче, разрастаются до набатного перезвона. Свет слепит, глаза затягивает мутная пелена слёз. Крючок разрастается, давит на нёбо, на горло. Заткнуть бы уши, закрыть глаза, но не получается.
В лезвиями режущем сиянии появляются лица — размытые светом, почти призрачные, неразличимые. Их много, они разные, но неузнаваемые. Зовут, зовут, тянут.
— Отставьте меня в покое! — назад, в темноту.
Там тихо.
Не отпускают, тянут. Свет всё ярче, грохот оглушительнее. Лица чётче, расплываются только по краям: Нейрор, Лангер, Анет, Шеллер… Что тут Ирошка забыл? Да всё равно, лишь бы в покое оставили, отпустили на глубину.
— Геморрагический… Кровоизлияние… Правая доля…
Слова знакомые, но бессмысленные, смешные даже. Из темноты всплывает сочная арбузная долька, сочащаяся соком. Сквозь туман видится озеро — красное. Но всё выжигает безжалостный белый свет.
Знакомо и успокаивающе помаргивает проекция — где-то сбоку, не разглядеть, что там. Гулко и равномерно бьётся над ухом чьё-то сердце, попискивают под завязку заряженные кристаллы. И снова сияние. Наверное, это Хаос. Значит, Хаос из света соткан. Нет, есть в этом что-то неправильное, но не понять что.
И снова лица: Нейрор, Май, Бэра — зарёванная, но как всегда прекрасная. Может, она Дева Луна? Варосы — оба. У младшего голова перевязана. Ну да, он же с дракона упал! Она же сама гордость империи оперировала. Или… Кажется, что-то ещё было. Неинтересно, надо в темноту.
Не отпускают, тянут за крючок. Голоса, голоса, голоса. Почему их так много? Никого не должно быть рядом. Она всегда одна. В темноту.
Опять свет. Уже не такой яркий, почти терпимый. Ровно, как барабан, бьётся над ухом сердце. Нейрор держит за руку, наклонился, смотрит.
— Ну всё, отдохнула и хватит. Возвращайся, слышишь, Кассел?
«Слышу, не ори ты так!» — хотела сказать, но, кажется, только подумала. В голове каша, мысли скользкие, как речная илом покрытая рыба. Ухватить бы, но они дают лишь прикоснуться к себе, дразнят и — фьють! — в глубину.
— Отлично! — интересно бы знать, чему он так радуется? — Ты помнишь, как тебя зовут?
Точно, что-то же случилось. В аварию попала?
— Кассел… Дира Кассел.
Почему-то получилось: «Каал… Диа Каал».
Слова выговариваются странно, а левая сторона лица вообще не чувствуется, будто отлежала. И вроде бы за щекой слюна скапливается. А, может, даже и течёт?
— Тихо, Дира, не дёргайся. Это всего лишь парез[43]. Восстановишься.
Парез?! Левая рука будто тонну весит, её приподнять с кровати — уже подвиг. А пальцы в кулак сжать и вовсе не получается. Ногу в колене согнуть выходит, а вот дальше никак.
— Не паникуй. Всё восстановится, — и голос такой спокойный-спокойный.
Вроде бы она где-то это уже слышала. Или сама говорила? Ужас с головой накрывает одеялом, душит, на самом деле душит, воздуха не хватает.
— Хорошо, поговорим, когда проснёшься.
Темнота, благословенная темнота.
И снова её наверх дёргают. К кошмару, к потере всего, к неподчиняющейся руке, к побулькивающей каше, мозги заменившей, к перекошенной слюнявой физиономии. Доктора Кассел больше нет. А, значит, и Диры нет. Она никто!
— Уйи… — даже одно простое слово выговорить неспособна!
Март уходит, он не спорит. Но постоянно возвращается. Теребит, требует чего-то. Зачем? Что может сделать тот, кого нет? Вяло жующее, гадящее под себя… ничто.
Спасает только темнота и кленовая ветка за окном. Когда светло — она качается, когда темно — скребётся в стекло, будто внутрь просится. Листья на ней наливаются красно-оранжевым, темнеют, а потом начинают исчезать. Просыпаясь, она пересчитывает кленовые пятерни. Их становится всё меньше.
И опять дверь открывается — Нейрор пришёл, кто же ещё?
— Уй-ти…
— Всё, ты меня достала, Кассел!
Ну и слава Деве Луне. Может, теперь в покое оставит.
Светло, потом темно. И снова светло. С ветки три листа пропало. Приходила санитарка, медсестра заглядывала. Они что-то делают, но всё равно приведениями кажутся. Скользят мимо полупрозрачные. Даже когда к здоровой руке прикасаются, почти не чувствуется.
А дверь всё же опять открывается — в реальности, а не призрачном мареве. Нейрору всё неймётся?
— Здравствуй, Дира…
Мать в палату зашла, держа платок в руках. Губы подрагивают, брови страдальчески задраны. Неужели действительно заплачет?
Кассел приподнялась, вцепилась правой рукой в поручень кровати, садясь.
— Ма-ам?..
Нет, не заплакала. Глянула мельком и отвернулась к окну: спина прямая, профиль гордый, тонкие пальцы сжимают платок, изумруд в кольце поблёскивает сдержано-благородно.
— Я знала, что ничем хорошим ты не закончишь, — заговорила негромко, размеренно, будто с листа читая. — Это всё проклятая кровь Ван’Касселов в тебе. Ни малейшего понятия о чести и долге, ни крохи ответственности. Только завиральные идеи. Но мне и в кошмаре не могло присниться подобное.
Леди повела рукой, словно хотела на постель указать, но передумала. По-сорочьи быстро глянула, на мгновение всего контроль над лицом потеряв. Но и этой секунды хватило, чтобы понять: ничего, кроме брезгливости, госпожа Ван’Кассель не испытывает.
Мать подняла-таки платочек, но не для того чтобы глаза промокнуть — к носу поднесла. Хотя, наверное, в палате и вправду пахло… не очень. Уборка уборкой, а лежачие больные розами не благоухают.
— Прежде чем решаться на свои эскапады, ты могла бы подумать, что станет с остальными, со мной. И как мы дальше будем жить? У тебя теперь даже мужа нет, способного оплатить содержание…
— Н-да, — хмыкнул Нейрор, почесав ногтём щеку — небритую. И седой тут был, просто Дира его не сразу заметила. — Я на другой эффект рассчитывал. Выйдите-ка, леди Ван’Кассель.
— Но я…
— Вам сказано выйти, — спокойно так сказал. Посторонившись, пропуская даму, презрительным взглядом его наградившую, в коридор. В сторону дочери Хэрра даже головы не повернула. — Извини. Я, правда, другого ждал.
Дира даже если и могла — не ответила бы. Оказывается, ничто способны чувства испытывать. Стыд, например. От которого хочется где угодно очутиться — хоть на Луне, хоть в Хаосе — но только не здесь.
— Хреновый из меня терапевт, — Март провёл пятернёй по выстриженному ёжику. — Но я уже просто не знаю, как до тебя ещё достучаться!
— За-ем?
Вот уж лучше бы рот на замке держала — меньше бы слюнями булькала.
— Зачем, зачем?! Затем! — рявкнул Нейрор. — Мне доктор Кассел нужна, вот зачем! А ты с какого-то перепугу помирать собралась!
— Я не… — слово «доктор», конечно, выговорить она так и не сумела, вышло лишь бессмысленное блямканье.
— А кто ты? Решила переквалифицироваться в вязальщицу носков? Или в цветочницу? Всех излечим, кроме себя? Вот уж никогда бы не подумал, что перед такой мелочью ты пасанёшь! И…
Он что-то ещё кричал, даже руками размахивал. Только Дира его уже не слышала. Хотела было возразить, мол, никакая это не мелочь. Но не сумела даже рта раскрыть — челюсть свело судорогой и горло будто пятернёй сжало. А на сложенные поверх одеяла ладони быстро-быстро закапали… слёзы?
Как это так получилось, Кассел и сама не поняла. Но получилось вот. Дира действительно рыдала, размазывая сопли по нейроровскому халату, за него же цепляясь. А Март её по голове гладил, бормоча что-то бессмысленно успокаивающее.