После побоища на реке Киамосоре Гиерон вернулся в Сиракузы и лично занялся вербовкой наемных солдат. Все граждане, находившиеся в армии, вернулись по домам живые и здоровые, поэтому никакого недовольства действиями правителя в городе не было. Возможно, народ даже был рад такому исходу дела, поскольку люди могли всерьез опасаться, что наемники Агафокла попытаются по примеру мамертинцев захватить власть в Сиракузах. Что же касается Гиерона, то он открыл государственные арсеналы, снабдил народ лучшим оружием и усиленно занялся обучением гражданского ополчения. После мнимой «победы» на реке Киамосоре воодушевленные успехом мамертинцы активизировались и продолжили грабительские набеги на владения Гиерона и карфагенян. С разбойниками надо было заканчивать как можно быстрее. Решив, что войск собрано достаточно, правитель повел в поход 10 000 пехотинцев и 1500 всадников (Diod. XXII, 13).
Сначала Гиерон взял штурмом город Милы[44], расположенный на северо-востоке Сицилии. Отсюда можно было начинать наступление на Мессану, но правитель не пошел на вражескую столицу, а стал захватывать города и крепости, занятые гарнизонами мамертинцев. После того как войска Гиерона овладели Тавромением[45] и Тиндаридой[46], у мамертинцев не осталось иного выбора, как дать противнику генеральное сражение. Под командованием стратега мамертинцев Киона было 8000 пехотинцев и всего 40 всадников (Diod. XXII, 13). Решающая битва произошла на равнине около города Милы, на берегах реки Лонганий в 264 году до н. э. Противников разделяла река, что давало мамертинцам определенные преимущества ввиду подавляющего превосходства противника в коннице. Но Кион не собирался отсиживаться в обороне, а планировал сам атаковать эллинов. Однако Гиерон переиграл своего оппонента. Он отправил в обход вражеских позиций восемь сотен тяжеловооруженных пехотинцев, половину которых составляли изгнанники из Мессаны. Этот маневр имел решающее значение для исхода битвы. В то время как греческая пехота сражалась с пехотой мамертинцев, отряд обошел возвышающийся над равниной холм и ударил в тыл противнику. Не выдержав атаки с двух сторон, мамертинцы обратились в бегство, а их стратег Кион попал в плен, где вскоре и умер. Остатки разбитой армии мамертинцев в беспорядке отступили в Мессану и укрылись за крепостными стенами. Последняя надежда разбойников была на мощные городские укрепления, за которыми можно было переждать осаду, однако без помощи извне шансы на успешный исход предприятия были невелики.
Для Гиерона победа была полной и безоговорочной. Ему оставалось сделать только один шаг и взять Мессану, поскольку мамертинцы оказались полностью деморализованы и были готовы сдать город эллинам. Но в ход событий вмешалась третья сила.
К несчастью для Гиерона и к большой удаче мамертинцев, в это время у Липарских островов стоял на якоре карфагенский флот под командованием Ганнибала. Как только военачальник пунийцев узнал об итогах битвы на Милийской равнине, то он сразу же понял, что Мессана неминуемо падет и в этом случае могущество Гиерона возрастет многократно, что явно противоречило интересам Карфагена. Поэтому Ганнибал решил приложить все усилия для того, чтобы этому помешать. Диодор Сицилийский не сообщает подробностей того, как карфагенскому военачальнику удалось убедить Гиерона отказаться от немедленного похода на Мессану (XXII, 13). Правитель Сиракуз упустил удобный момент, а хитрый карфагенянин из греческого лагеря поспешил в Мессану и стал убеждать мамертинцев не сдавать город Гиерону. При этом обещал помощь Карфагена и, чтобы показать всю серьезность намерений, ввел в город небольшой гарнизон. Мамертинцы ободрились и решили сражаться с греками до конца. Гиерон понял, что в сложившейся ситуации он вряд ли овладеет Мессаной, и вернулся в Сиракузы, где был провозглашен народом царем (Polyb. I, 9, Just. XXIII, 4). Ганнибал торжествовал, но если бы он знал, к каким катастрофическим последствиям для Карфагена приведет решение оказать поддержку мамертинцам, то вряд ли бы затеял эту интригу. Именно он сделал тот самый первый и роковой шаг, который в конечном счете привел Картхадашт на гибельный путь. Но будущего не дано предвидеть никому.
В Мессане бушевали страсти. Мамертинцы осознали, что в одиночку устоять против мощи Сиракуз у них нет никаких шансов, и спешно искали себе сильного покровителя. Проблема заключалась в том, что на эту роль рассматривались два кандидата – Карфаген и Рим. Но пунийцы были рядом, их отряд уже находился в Мессане. Квириты были далеко, к тому же никто не знал, как они отнесутся к такому предложению. Мамертинцы хорошо помнили, как сурово римляне обошлись с мятежниками в Регии, и поэтому испытывали вполне резонные опасения, относительно своей дальнейшей судьбы. Но страх перед Гиероном был настолько велик, что из Мессаны отправилось в Рим посольство с просьбой о помощи. Однако представители прокарфагенской партии оказались проворнее и сдали пунийцам городской акрополь. В город вошел отряд карфагенского военачальника Ганнона и занял цитадель, а с моря подошли пунийские корабли и перекрыли Мессинский пролив. Таким образом карфагеняне практически овладели Мессаной.
Тем временем в Риме среди сенаторов разгорелась жаркая полемика по поводу предложения мамертинцев. Прибывшие посланцы убеждали «отцов отечества» оказать им помощь на том основании, что они являются италиками по происхождению и поэтому могут рассчитывать на дружбу и союз с римским народом. Но сенаторы колебались. Они помнили, как совсем недавно огнем и мечом подавили мятеж легионеров в Регии, а здесь ситуация была аналогичная. С той разницей, что засевшие в Мессане мамертинцы не были римскими гражданами. Многие сенаторы считали позором принимать под свое покровительство бандитов, терроризирующих мирное население Сицилии. Они прямо говорили, что такая непоследовательность во внешней политике, когда одних разбойников наказывают за совершенные преступления, а других за аналогичные злодеяния поощряют, вредна для государства, потому что она несправедлива. И что скажут в Регии, где местные жители немало натерпелись от мамертинцев? Но самым главным их аргументом было то, что, принимая под свое покровительство мамертинцев, квириты фактически развязывали войну с Карфагеном. И хотя согласно договору римлянам запрещалось появляться лишь на территориях, принадлежащих пунийцам, проблема заключалась в том, что в акрополе Мессаны засел карфагенский гарнизон. С одной стороны, пунийцы могли уже считать город своим, но, с другой стороны, с этим не была согласна часть мамертинцев. Ситуация была достаточно скользкой, но было ясно одно – по доброй воле карфагеняне акрополь не покинут, их придется выбивать силой. А готов ли сейчас Рим к войне с могущественной державой, чей флот господствует в Западном Средиземноморье? Не останется в стороне от конфликта и царь Сиракуз Гиерон, у которого свои виды на Мессану.
Аргументы сторонников союза с мамертинцами звучали в сенате не менее убедительно: они прямо указывали, что в сложившейся ситуации следует думать не о морали, а о государственных интересах. По мнению этих сенаторов, в данный момент главная угроза республике исходила именно от Карфагена. Пунийцы подчинили южную часть Иберии, господствуют на Сардинии, под их властью – едва ли не вся Сицилия, а карфагенские боевые корабли беспрепятственно бороздят воды Тирренского и Средиземного морей. И если этот народ сейчас завладеет Мессаной, то падение Сиракуз станет лишь вопросом времени, и тогда кто знает, не появятся ли пунийские армии в Южной Италии? Ведь имел же место инцидент в Таренте! Если сейчас отдать Мессану карфагенянам, то это значит предоставить им в будущем возможность «сооружения моста для переправы в Италию» (Polyb. I, 10).
Обсуждение затягивалось, «отцы отечества» спорили до хрипоты, но так и не пришли к единому мнению. Ситуация складывалась так, что защитники обеих точек зрения были по-своему правы, а компромисс здесь был невозможен. Но сенаторам даже в голову не приходило, что сейчас они не просто решают вопрос о том, оказать мамертинцам помощь или нет, а на века определяют будущее римской внешней политики. Момент был воистину судьбоносный.
Тит Ливий недаром отметил, что когда мамертинцы просили сенаторов о помощи, «об этом предмете был великий спор между сторонниками и противниками такого решения» (Per. 16). Дело кончилось тем, что вопрос вынесли на рассмотрение народного собрания. Но консулы Аппий Клавдий Кавдекс и Марк Фульвий Флакк решили не пускать процесс на самотек, а стали активно агитировать в пользу мамертинцев. Как пишет Полибий, римский народ, истощенный предыдущими войнами, решил за чужой счет поправить свои дела и проголосовал за оказание помощи Мессане. При этом историк сделал существенную оговорку, что отдельные граждане уже подсчитывали выгоды от грядущей войны (Polyb. I, 11). Командующим армией был назначен консул Аппий Клавдий, ему предписывалось переправиться на Сицилию, оказать помощь мамертинцам в войне с царем Гиероном и освободить от карфагенян акрополь Мессаны.
Полибий так прокомментировал судьбоносное решение квиритов: «Если кто будет укорять римлян по поводу перехода их в Сицилию за то, что без всяких оговорок они приняли дружбу мамертинцев и потом по их просьбе оказали им помощь, невзирая на то, что мамертинцы поступили вероломно в отношении не только мессанян, но и региян, то упреки его будут основательны, но совершенно ошибочно утверждать, будто римляне самим вступлением в Сицилию нарушили клятву и договор» (Polyb. III, 26). Действительно, ситуация была настолько спорная, что однозначно ответить на вопрос, кто здесь был прав, а кто виноват, возможным не представляется.
II. Сицилия
1. Десант Аппия Клавдия. 264 г. до н. э
К этому времени обстановка в Мессане резко обострилась. Командир карфагенского отряда Ганнон засел со своими людьми в местном акрополе и тем самым осложнил жизнь не только мамертинцам, но и римлянам. Позиция Ганнона была безупречной, и ему оставалось только ждать, когда на помощь придут соотечественники или царь Сиракуз Гиерон, искренне ненавидевший мамертинцев и желающий уничтожить это разбойничье племя. Все шансы на успешное завершение операции по захвату Мессаны были на стороне карфагенян, но Ганнон проявил редкую глупость и все испортил своими безответственными действиями. Рассказ Полибия об этих событиях довольно лаконичен, историк лишь ограничивается краткой фразой: «