Уже под утро Антон написал мне, что наконец пришел домой и хоть несколько часов поспит перед концертом, а то опять будет мешать всем зрителям своим храпом, и за второй такой раз я его уже точно не прощу.
Но с Дмитрием, своим коллегой из гематологии, он созвонился. Тот сказал, что мальчик держится молодцом, результатов пока нет – это и понятно, слишком мало времени прошло. И пообещал сам побыть с ним немного, раз ребёнок остался там совсем один.
Я понимаю, что врач-онколог уровня Дмитрия, работающий сутки напролёт, может выделить время «просто посидеть с ребёнком» только за счёт своего собственного сна. И решаю, что поговорю с Антоном – надо будет как-то отблагодарить его друга.
Скрипка Иосифа Давидовича в футляре лежит у меня на столе. Я забрала инструмент домой и, собираясь на концерт, решаю, что нужно взять её с собой. Не знаю, как я справлюсь без поддержки учителя рядом… Поджилки трясутся, стоит только подумать, что мне придется играть соло на сегодняшнем концерте. Да не просто играть, а замещать всеми известного и любимого старого скрипача.
И это сразу после вчерашнего скандала, о котором наверняка уже известно всем в городе!
Если я провалюсь.…
О, это будут мусолить и обсуждать годами.
Хорошо хоть, концертное платье я выбрала уже давно. А то как пить дать застряла бы сейчас перед шкафом, отчаянно пытаясь решить, что надеть. А теперь просто беру с собой футляр и туфли – переодеваться буду уже перед самым концертом, сначала нам нужно ещё разыграться.
Выступление начинается на закате, поэтому собираемся мы сначала во дворце – а потом уже оттуда идём на центральную площадь города, где уже установили сцену, ряды кресел и всё остальное. К счастью, хотя бы дождя нет. А то погода у нас непредсказуемая, всякое случается. Но сегодня небо ясное, и солнце греет так, что ясно – всё, весна. На деревьях уже и почки набухли, совсем скоро вокруг веток появится лёгкая зелёная дымка, а там и яблони зацветут, которых в городе много...
Как же я люблю весну.
И какая тяжёлая весна выдалась мне в этом году.
– Не думай о лишнем, – говорит мне бабаня.
Она собиралась идти смотреть открытие. Но вместо этого едет в больницу к Иосифу Давидовичу. Позвонила Антону и потребовала, чтобы её пропустили к скрипачу – хотя кардиолог предупреждал, что посещения в ближайшие пару дней крайне нежелательны.
Но Анну Павловну с пути не свернёшь, если уж она чего решила. Так что моему жениху достаётся разнос по телефону, и он моментально идёт на попятный, пообещав, что обо всём договорится и её пустят.
Бабулю в больницу я завожу на такси, а вместо неё ко мне садится Антон, невыспавшийся, с взлохмаченными волосами, но в костюме и со сверкающим белизной медицинским халатом в руках.
– Я же вхожу в общественный совет и ответственен за медицинское обслуживание фестиваля, – поясняет в ответ на мой вопросительный взгляд. – Накину сверху на костюм, чтобы если что, сразу было видно, кому претензии предъявлять.
Заставляю себя улыбнуться шутке, но мужчина сразу видит, что я на взводе.
– Эй, ну что ты! – подцепляет мой подбородок пальцем, нежно целует. – Ёжик, я же тебя знаю. Ты прекрасно выступишь! А волнение – это нормально.
– Ты прав, – соглашаюсь, кивая, но в глубине солнечного сплетения всё равно ощущаю холодок и мелкую дрожь, как перед ответственными экзаменами.
Около дворца мы расходимся – Антон идёт к бригаде скорой, которая будет дежурить на концерте, а я – в оркестровую.
Мы все, весь оркестр, старательно пытаемся делать вид, что всё в порядке… Но это бесполезно. Не помню, чтобы когда-то перед выступлением у нас было так тихо. Постепенно разыгрываемся, переодеваемся в концертное, повторяем те или иные места в партитуре – всё как обычно.
И всё не так.
Меня внезапно вызывают в холл, просят поторопиться, и я, выйдя, сталкиваюсь глазами с Юрием Владимировичем.
Директор завода кивает приветственно, протягивает мне ладонь.
– Алёна, мне сообщили о болезни Иосифа Давидовича, – говорит сразу, и у меня начинает щипать в носу. – Я очень сожалею. Надеюсь, он поправится. Он ведь ваш учитель?
– Да, всё верно, – киваю в ответ. – Я тоже очень надеюсь.… Антон сказал, что его состояние сейчас стабильно тяжёлое.
– Будем рассчитывать на лучшее, – вздыхает мужчина, внимательно глядя на меня. – Я хотел бы также принести вам извинения в связи с ситуацией с моей дочерью.
– Что?! Откуда вы.…
– Антон не сказал вам, – усмехается Юрий Владимирович. – Да, я в курсе. Он мне всё рассказал. Не думаю, что вам сейчас захочется видеть Аврору, поэтому и приношу извинения вместо неё.
– Не стоило, – качаю головой. – Вам – уж точно не стоило. И.… я не держу на нее зла. Не в той ситуации, которая сложилась. Это всё такие мелочи… по сравнению с тем, что по-настоящему важно.
Думаю в этот момент о Вове и о своём учителе, и, похоже, мужчина сразу понимает, о чём я.
– Вы правы, – улыбается мне скупой, но искренней улыбкой. – Думаю, ваши родители гордились бы тем, каким человеком вы выросли. И Анна Павловна гордится, я уверен.
– Надеюсь, – слегка улыбаюсь в ответ. – Спасибо, Юрий Владимирович.
– Удачи на концерте, – он кивает. – Мы все очень рассчитываем на вас.
Облегчения его слова не приносят, но я заставляю себя не думать о предстоящем выступлении.
Антон тоже успевает забежать ко мне, буквально на секунду перед самым концертом. Жарко целует, прижав к себе.
– Как я тебя люблю, моя скрипачка! – горячо шепчет мне на ухо и тут же отстраняется. – Я буду смотреть на сцену сбоку. Не хочу садиться в центр со всеми нашими шишками.
– Хорошо, – пытаюсь отдышаться после поцелуя и поправляю причёску, хотя с ней и так всё в порядке.
Оркестр привычно выстраивается неподалёку от выхода на сцену. Правда, не слышно обычных разговоров вполголоса, шуток балагура Толика. А я, пройдя вперёд, останавливаюсь, глядя на Павла Петровича.
Наш дирижёр рассеянно крутит в руках палочку, глядя куда-то в пространство остановившимся взглядом.
Мне вдруг становится видно, насколько он стар. Опущенные плечи, выцветшие глаза, которые сейчас словно смотрят на что-то, невидимое всем остальным. А ещё… ещё нет той энергии, которая всегда отличала его перед выступлениями.
Их бесконечное противостояние с Иосифом Давидовичем давало ему силы, понимаю я вдруг. Это как тот хороший враг, который лучше плохого друга…
И, сама ещё не понимая, что собираюсь сказать, делаю шаг вперёд.
– Павел Петрович! – мой голос звучит непривычно звонко в повисшей тишине.
– Ты куда?! – шипит одна из моих коллег, ловя меня за локоть, но я не останавливаюсь.
– Павел Петрович, я всё-таки считаю, что те штрихи в четвертом такте второй части нужно играть не пунктиром, а отрывисто!
– Что?! – растерянно поднимает на меня глаза дирижёр.
– Вы же помните тот спорный момент, – продолжаю упорно. – Мне кажется, отрывистый штрих даст нужный акцент!
– Нужный…. акцент... О, господи! – Пал Петрович словно по мановению своей же дирижёрской палочки распрямляет плечи, глаза начинают блестеть. – Вырастил себе замену! Воспитал на мою голову! Морозова!
– Да, Павел Петрович, – широко улыбаюсь мужчине, и тот словно стряхивает с себя заторможенное состояние, слегка улыбаясь в ответ, а затем обводит оркестр строгим взглядом.
– Никаких изменений в партитуре! – потрясает кулаком с зажатой в нём дирижёрской палочкой. – Лично каждого придушу после концерта, если выкинете мне что-нибудь!
Коллеги нестройно, но воодушевлённо шумят в ответ.
Никогда ещё эти пожелания не встречались нами с таким энтузиазмом.
* * *
Солнце, ещё стоявшее над озером, освещало площадь, над которой витал гул предвкушения – гул голосов, зрителей, пришедших на открытие фестиваля.
Это предвкушение было почти осязаемым.
Кто-то ждал музыку.
Кто-то – надеялся на то, что произойдёт что-нибудь любопытное.
Кто-то хотел посмотреть на тех, о ком в последние пару дней не смолкали сплетни.
Не было только равнодушных.
Город ждал, глядя, как молча проходят и рассаживаются по своим местам оркестранты. Один из стульев, впереди, рядом с дирижёрским пультом, оставался незанятым.
Рокот голосов, не смолкавших над площадью, чуть усилился – те, кто не знал, в чём дело, спрашивали у тех, кто был в курсе, и получали объяснения – и новую порцию сплетен.
Больше всего взглядов было устремлено на девушку, сидящую рядом с пустующим стулом. Тоненькая, светловолосая, она сжимала в руках смычок и скрипку и не отрываясь смотрела в сторону солнца, постепенно опускающегося в озеро – отчего глаза у неё немного слезились.
Или не из-за этого?..
Молодой мужчина в костюме и накинутом сверху медицинском халате, стоявший сбоку, рядом с первыми рядами зрителей, тоже не отрывал взгляда от скрипачки. Хмурился, переступая с ноги на ногу, и сжимал челюсти, то и дело искоса поглядывая на сидевших неподалёку людей, среди которых был мэр, директор завода и ещё кто-то – разумеется, не все знали в лицо семьи первых людей города.
Дирижёр, поднявшийся на сцену через минуту, под аплодисменты проследовал к своему месту. Посмотрел на пустой стул, перевёл прищуренный взгляд на скрипачку, но та только упрямо поджала губы.
А затем встала, сделав шаг вперёд, всем знакомым жестом положила скрипку между плечом и шеей, прижав её подбородком и показывая, что готова.
В этот момент врач, словно сообразив что-то, торопливо достал из кармана мобильный и, отойдя чуть в сторону, чтобы не мешать зрителям, набрал номер. Те, кто стоял с ним рядом, услышали:
– Откройте окно, Анна Павловна!
Начавшая литься музыка заглушила его слова, и мужчина торопливо отключился, снова найдя глазами девушку.
Это произведение знали практически все. Во всяком случае, в этом городе. Конечно, были и такие, кто не слушал классическую музыку – и кто их может за это упрекнуть? Но все, кто находился на площади, сразу узнали мотив. Он был чем-то, словно рождённым здесь – и даже тот, кто не сказал бы название произведения, почти наверняка смог бы его напеть.