Он потрепал пса по загривку.
— Мы с Тэдди подружились, когда он позорно и неумело пытался своровать у меня кусок мяса. Разделили тогда на двоих.
Стоял прекрасный летний вечер. Небывалым покоем был напоен воздух, и мне с трудом верилось, что люди могут убивать друг друга, да и вообще желать друг другу зла.
Мы с большим сожалением покидали эту милую, уютную дачу. С хозяином мы обменялись телефонами, но после нашего разговора я не очень-то верил, что он мне позвонит. Даже если позвонит, вряд ли из этого выйдет что-то толковое. О поездке я конечно же не жалел. Такого эмоционального заряда мне хватит надолго. К тому же воздух хоть немного очистил мои прокуренные легкие жителя мегаполиса. А ощущение покоя! Я чувствовал, что оно еще не скоро вновь посетит следователя по особо важным делам Турецкого Александра Борисовича.
Люба сидела рядом, она опять собрала волосы в балеринскую прическу, но все равно казалась необычайно близкой и трогательной.
Мы высадили Ломанова у «Проспекта Мира». Люба жила на Пятницкой.
— Слушай, — спросил я ее нарочито серьезным, «следовательским» голосом, — дорогая, так о чем ты хотела со мной поговорить? Какие такие важные дела?
Она виновато опустила голову и молчала. Вдруг исподлобья она бросила на меня тот самый огненный взгляд, сжигающий годы, и ослепительно улыбнулась. И тут... я опять (или наконец-то?) вспомнил о Марине. Е-мое! Ведь она меня давно ждет!
Мы подъехали к огромному желтому дому, стоящему почти напротив роскошного и освещенного, словно днем, офиса банка «Столичный». Въехали во двор. Вот и Любин подъезд. Третий. Мы сидели напротив ее подъезда в моей машине и целовались. Все-таки я не удержался, старый ловелас!
— Я постараюсь встретить тебя завтра после спектакля, — оторвавшись от ее губ, проговорил я очень быстро.
Люба отстранилась и посмотрела на меня с недоумением. В ее глазах появилось то же мгновенное выражение, как в тот момент, когда ей предложили сменить туфли на кроссовки. Она явно готова была пригласить меня на кофе, но надо отдать ей должное — быстро взяла себя в руки. Поцеловав меня в висок, она выпорхнула из машины, кинув мне на ходу:
— До завтра! — Ее рука изящно взметнулась вверх, и она исчезла в подъезде.
Банк «Столичный» сверкал всеми своими огнями. Именно около него я обнаружил исправный автомат и набрал номер:
— Алло! Марина? Это я. Еду.
Она меня не корила за запоздавший звонок — было уже без двадцати двенадцать, — лишь попросила купить где-нибудь в киоске апельсинового сока. Ей его очень хотелось. И меня, конечно, тоже.
Полковник Фотиев предупредил всех своих сотрудников, как штатных, так и внештатных, что на этой неделе он ждет их донесения по своему служебному телефону до часу ночи. По самым срочным делам разрешалось звонить даже домой. Часы в его кабинете показывали без пятнадцати двенадцать. Почти все ожидаемые звонки уже прозвучали. Кроме одного.
Люди, звонившие по этому номеру, никогда не называли своих настоящих имен, а Владимира Петровича Фотиева, начальника 2-го спецотдела СВР, величали Олегом Вадимовичем. Этот кабинет, точнее, роскошно обставленная явочная квартира в Южинском переулке, служила местом встреч с многочисленными агентами. Сюда же стекалась вся информация, которая фиксировалась девушками, дежурившими круглосуточно в неприметной комнате, когда-то служившей комнатой для прислуги.
С ценными агентами Владимир Петрович предпочитал работать лично. Наконец раздался долгожданный звонок
— Олег Вадимович! Добрый вечер! Линда беспокоит...
— Ну как там у тебя? — с отеческой интонацией поинтересовался Фотиев.
Ему нравилась агент Линда, и голосок у нее приятный.
— Он у меня на крючке, Олег Вадимович, — сказала Линда.
Голос ее показался Фотиеву почему-то грустным.
Глава восьмая ТАИНСТВЕННЫЙ ДВОЙНИК
июля 1994 года
Сердитый лодочник заулыбался, то ли от их счастливого вида, то ли от крупной купюры, похожей на пятидесятитысячную, но почему-то с портретом какого-то американского президента.
— Это новые русско-американские деньги, — серьезно объяснил Дэвид лодочнику, тот согласно и радостно закивал.
На Чертановском пруду, кроме них троих, никого не было. Все лодки и водные велосипеды покачивались у берега.
— Выбирайте любой, — широко взмахнул рукой лодочник, — но я бы посоветовал вам взять вон тот, зеленый. Он самый быстроходный.
Ольга с Дэвидом церемонно раскланялись с хранителем лодок и последовали его совету.
Они крутили педали водного велосипеда, и в мгновение ока оказались в центре пруда. Огромные дома Северного Чертанова окружали пруд со всех сторон. Они были похожи на манхэттенские небоскребы, какими их представляла себе Ольга.
— Ольга, посмотри! Вон «Чейз Манхэттен банк», а вон то, одно из самых высоких зданий, — «Эмпайр стейт билдинг». С него открывается замечательный вид на Нью-Йорк.
Лицо Дэвида лучилось радостью, оттого что наконец-то он может показать ей эти знаменитые здания, о которых прежде только рассказывал.
Дэвид развернулся к Ольге лицом. Он склонялся все ниже к ее губам, она, улыбаясь, потянулась навстречу поцелую...
Так она и проснулась — с нежной улыбкой на губах. И тотчас же беспощадная действительность обрушилась на нее, как это случалось каждое утро после смерти Дэвида: он снился ей каждую ночь таким влюбленным и таким живым! Смерть и Дэвид... Она категорически не желала воспринимать жуткое сочетание, потому-то ей и снились счастливые сны. Просыпаясь, она уже начинала ненавидеть их за обман, но, ложась спать, каждый раз ждала встречи с Дэвидом.
Она наскоро умылась, стараясь не смотреть в зеркало. Заставила себя прибраться в квартире. В девять часов должен был приехать следователь Турецкий. Вернувшись вчера после спектакля, она прослушала запись его сообщения на автоответчике. Турецкий извинился за свой хриплый голос, сославшись на неожиданную простуду. Он сказал, что у него есть важное сообщение о Дэвиде.
Симпатичный все же этот Турецкий. Лучше, конечно, со следователями дела не иметь, но раз уж возникла необходимость, то Турецкий — не худший вариант. От него исходит такая внутренняя уверенность... Искреннее сочувствие... Притом что с человеческим горем он сталкивается чуть ли не каждый день...
Хорошо, что она рассказала ему об этом полковнике с волчьими ушами. Уж больно мерзко было на душе после его визита... Ольге очень важно было посоветоваться с Турецким. Конечно, об этом можно было бы поговорить в прокуратуре, куда он прежде приглашал ее приехать к двенадцати часам, чтобы посмотреть фотографии. Но, видно, он действительно узнал что-то такое, что требует срочности или о чем лучше беседовать в неформальной обстановке. Неформальная обстановка Ольгу, для ее собственного разговора с Турецким, устраивала.
Больше всего Ольге хотелось сейчас куда-нибудь уехать. Она боялась. Боялась воспоминаний, этого ужасного полковника.
В конце концов, она всего лишь слабая женщина. Возможность уехать у нее была. В столе уже давно лежало приглашение из итальянского города Бергамо от руководителя местной балетной школы господина Карруччи. Карруччи предлагал ей вести свой класс. Конечно, это был не Бог весть какой уровень. В других обстоятельствах она бы отказалась не задумываясь. Но, к счастью, отказаться не успела. Ее ждали в любой день.
Зная ее обстоятельства, в театре ее бы отпустили и даже помогли бы оформить визу. Это можно было сделать буквально за день. Но необходимо поговорить с Турецким, чтобы узнать, насколько она своим присутствием сможет помочь следствию по делу Дэвида.
Если бы Турецкий сказал ей, что можно ехать, она улетела бы через день-два. Адрес и контактный телефон она бы доверила только Турецкому. В конце концов, не такая уж она важная персона, чтобы полковники безопасности разыскивали ее по всей Италии.
Раздался звонок в дверь. Ольга, автоматически поправив прядь волос перед зеркалом в прихожей, распахнула дверь, даже не заглянув в дверной глазок. Но даже если бы и заглянула, то ровным счетом ничего не увидела бы. Глазок был предусмотрительно залеплен кусочком лейкопластыря.
Она не сразу поняла, какая сила ее буквально толкнула к противоположной стене прихожей. Дверь захлопнулась. Перед ней стояли двое в черных чулках на головах. У одного чулок был со швом. Шов змеился по левой щеке. Ольга попыталась крикнуть, но тут же на ее голову обрушился удар пудового кулака.
— Молчи, сука. Иди быстро в комнату.
Тот, что со швом, сказал глуховатым голосом:
— Показывай, где бумаги твоего американского придурка.
Ольга отрицательно замотала головой, не в состоянии сказать хоть слово. Она была в шоке от неожиданности и удара. У нее мелькнула мгновенная и спасительная мысль, что сейчас придет Турецкий и вызволит ее. Но тут же она поняла, что вчера звонил вовсе не простуженный Турецкий. Отчаяние охватило ее.
Ольгу отшвырнули в кресло.
— И не пикни, дура. Успокойся. Нам нужны от тебя только две вещи. Бумаги твоего американца и короткая память, — говорил тот, что со швом. Очевидно, он был главным.
— Вы уже забрали все бумаги, — тонким голосом, который сама не узнала, ответила Ольга.
— Когда забрали?
Когда я вернулась с гастролей, все ящики стола были перерыты. Пропали бумаги и дискеты Дэвида.
Двое переглянулись, хотя в этом не было смысла, потому что лиц друг друга они видеть не могли.
— Ты не врешь? Где они лежали?
Ольга показала пальцем на письменный стол.
— Посмотри! — приказал человек со швом второму.
Тот подошел к столу, вытащил верхний ящик, а его содержимое вывалил на стол. Ничего нужного не найдя, он то же проделал со вторым, с третьим ящиком. На столе росла бесформенная груда фотографий, писем, каких-то квитанций, коробочек от косметики, фантиков, скрепок, программок...