— Ладно, ладно, верю на слово. Спасибо.
— Вам спасибо, — парень расплылся в улыбке.
Дома я прямо с пакетом в руках набрал Маринин номер:
— Алло! Марин, дуй ко мне, пировать будем! У меня лосось есть.
— А хлеб есть? А картошка? — Марина слишком хозяйственно восприняла заявление о предстоящем пиршестве.
— Водка есть, — уклончиво ответил я.
— Все понятно, — она рассмеялась, — жди меня, как соловей лета, сейчас буду.
— Как соловей лета, как рюмку у буфета, как девушка кадета, — пообещал я ей.
Хрен с ними со всеми, гэбэшниками, гэбэшницами и великими шпионами. Есть кое-что в жизни поважнее. Например, выпить водочки, глядя в веселые глаза Марины. Свой служебный долг я на этот вечер решил заархивировать.
Марина пришла через полчаса, в руках она держала громадную полосатую сумку, набитую продуктами.
— Ну показывай, что ты там принесла, фея из страны жратвы. — Я строго смотрел на Марину, хотя мне очень нравилось, что она вдруг проявила такую поистине материнскую заботу.
Я был... как бы это получше сформулировать... Ну тронут, что ли... Она выуживала пакеты.
— Так... вот хлеб, это — картошка...
— Можно в мундире, — предложил я, с сомнением глядя на картошку.
— Да ладно, я сама почищу, — рассмеялась Марина, — это вот перец фаршированный, нужно только подогреть, он из кулинарии, ужасно вкусный, а это...
Она торжественно извлекла красиво оформленную коробочку с какими-то аппетитными шоколадными крошками, орешками, зернышками на яркой картинке:
— Это мюсли!
— Мюсли? — опешил я.
— Именно! Как я могла устоять перед таким названием? Сейчас и узнаем, что это такое. Нет, лучше позже, они, похоже, сладкие.
Я повертел коробку в руках, на ней и вправду по-немецки было написано: «Мюсли». Охренеть можно, честное благородное слово.
Прямо-таки страшно «помюслить», чего только сейчас нет? Даже торт «Птичье молоко» и тот — на каждом углу. Раньше на него запись в магазине вели чуть ли не на месяц вперед, а нонеча — ешь, только рот успевай разевать. Да двадцать тысяч не забудь из кармана выложить.
Впрочем, до десерта у нас дело не дошло. Умяв две тарелки румяной, нажаренной Мариной картошки и съев почти всего лосося, потому что Марина едва притронулась к еде, а также распив на пару полбутылки водки, мы почему-то оказались совсем не за чайным столом, а вовсе наоборот — в постели.
Среди ночи я встал, чтобы попить воды. Потом пришел из кухни в комнату и, стоя у раскрытого окна, закурил сигарету. Там, в доме напротив, горело всего два или три окна, ночной воздух был прохладным и нежным. Я взглянул на Марину.
Она безмятежно спала, раскинувшись на кровати. Одна рука лежала поверх простыни, другую она подложила под голову. Она сладко причмокнула во сне.
И тут я увидел наглого жирного комара на стене. Такого я стерпеть не смог. Схватив с тумбочки какую-то газету, я свернул из нее орудие убийства.
От громкого хлопка Марина не проснулась. И хорошо — ведь я промахнулся. А не так-то легко признаться возлюбленной в своем поражении в битве с крошечным беззащитным насекомым.
Отбрасывая газету в угол, я машинально взглянул на нее. Это была «Вечерняя Москва», которую я конечно же еще не читал. Мне бросился в глаза витиеватый заголовок «У Шерлока Холмса есть собственный клуб». На фотографии веселые люди в клетчатых кепках демонстративно курили трубки в каком-то интерьере. Под фотографией жирным шрифтом в рамочке было набрано: «Очередное заседание Клуба состоится завтра, 9 августа, в 19.00 в Центральном доме медработника на Никитской улице».
Что ж, каждый сходит с ума по-своему, пожал я плечами, укладываясь на свободное место. Все-таки Марину пришлось чуть подвинуть. Но она и на этот раз не проснулась. Спала как сурок.
Что ж, как это часто бывает, жизнь сама все расставила по своим местам. Ненавидел ли я Любу? Нет, таких сильных эмоций я к ней не испытывал. Лишь равнодушие. Она перестала для меня существовать. Как таковая. А мстить женщинам я не умею. И не хочу.
Рядом с Мариной я спокойно и быстро уснул. Мне снилось море, скалы и отвратительный скорпион, целеустремленно ползущий по горячим камням.
Глава шестая КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ ШЕРЛОКА ХОЛМСА
9 августа 1994 года
Я проснулся под звуки песни.
«Я буду долго гнать велосипед, среди полей его остановлю...» Дальше слова песни обрывались, превратившись в простое намурлыкивание мелодии, видимо, Марина знала только эти первые строки.
Приятной неожиданностью было то, что она не просто пела, а сопровождала пением трудовой процесс.
Мой одежный шкаф был настежь распахнут, и Марина по одной выуживала из его глубины мною постиранные, но не поглаженные рубашки. В комнате приятно пахло свежевыглаженной тканью.
Это напоминало мне детство, когда мама перед школой гладила мне белую рубашку и пионерский галстук. Только она обычно не пела.
Марина не заметила, что я проснулся, и я мог сквозь полуприкрытые веки наблюдать за ней. Трудно было поверить, что эта неорганизованная и взбалмошная девчонка может с таким старанием и так рано поутру отглаживать воротнички мужских рубашек.
Сам процесс, похоже, доставлял ей удовольствие. Да и мне, честно сказать, тоже. То есть я имею в виду, конечно, не процесс глажки, а исключительно наблюдение за тем, как это делает для меня красивая женщина.
О! Да ты, никак, проснулся! — обрадовано спросила Марина, заметив неуловимые, как мне казалось, движения прикрытых век.
— Угу, — честно ответил я.
— Подглядываешь? — с деланной укоризной сказала она. — Иди умывайся и вари кофе, я тут тебя обихаживаю, а ты, уж будь добр, меня корми.
Я быстро натянул джинсы и футболку и отправился умываться. Перед тем как варить кофе, я заглянул в комнату и застыл от удивления. Покончив с рубашками, Марина занялась маскарадом.
Она надела мой прокурорский китель и подаренную матерью кепку цвета хаки, которую я никогда не носил, сочтя слишком экстравагантной. Марина рассматривала себя в зеркало. По мне, так она напоминала глупого подростка, но ей, видимо, казалось иначе.
— Я похожа на прокурора? — кокетливо спросила она и рекламно улыбнулась.
Чтобы я мог ее лучше рассмотреть и оценить, она встала напротив открытого окна и приняла напряженную позу провинциальной манекенщицы. И тут...
Я даже не понял, что произошло. Марина как-то взмахнула руками и стала медленно падать лицом вперед, на шаткий гладильный столик.
Я не мог этому поверить, но уже, кажется, понимал, что случилось самое страшное. Я подхватил ее на руки. Из левого виска тонкой-тонкой струйкой текла кровь. Марина была мертва...
«Скорая помощь» была уже не нужна. А пуля предназначалась мне. Стрелять могли только из дома напротив. Или из окна какой-то квартиры, что маловероятно, или с крыши. Скорее всего, из лифтовой надстройки.
Если бы оттуда стрелять пришлось мне, то я бы выбрал или первую, или вторую от левого края дома. Обе они находились почти на уровне моего окна, чуть наискосок.
Осторожно положив Марину на диван, я выхватил из раскрытого шкафа джинсовую куртку. Во внутренний карман я сунул «Макаров» и, на ходу надев куртку и втиснувшись в кроссовки, выскочил за дверь. И через три ступеньки помчался вниз.
Обежав противоположный дом слева, я осмотрелся.
Было полвосьмого утра, люди уже начинали выходить из дома, чтобы отправиться на работу. И тут меня осенило. Я вспомнил, как убили Дэвида Ричмонда. Это явно была та же рука.
В моем мозгу как бы отпечатался его фоторобот: я знал убийцу в лицо.
Около пятого, последнего подъезда я увидел интеллигентную старушку, с трудом удерживающую на поводке какого-то беспородного пса. Пес рвался в подъезд, а старушка вроде бы уговаривала его еще погулять.
Я подскочил к ней и, кажется, напугал. Но слово «прокуратура» подействовало на нее успокаивающе. Как мог стараясь сосредоточиться, я описал ей внешность убийцы Ричмонда. И попал в точку.
Старушка оказалась сообразительной и сразу показала мне, куда быстрым шагом направился невысокий молодой человек с короткой бородкой и «дипломатом» в руке.
— Вот через спортивную площадку, я его успела рассмотреть, потому что на него Джек залаял.
Кивнув на ходу, я побежал в сторону метро, огибая спортплощадку и общежития слева. Если преступника на Профсоюзной ждала машина, то его уже и след простыл. За пять минут можно было уехать и смешаться с утренним потоком автомобилей.
Я рванул к метро, понимая уже практически полную безнадежность погони.
Когда я выскочил на платформу, в обе стороны, набирая скорость, уходили поезда...
Мой и так мизерный шанс свелся к абсолютному нулю...
Сзади кто-то похлопал меня по плечу. Я по инерции резко повернулся и отскочил в сторону. Это был молоденький усатый милиционер. Он удивленно смотрел на меня, сжимая в руках резиновую дубинку.
Я сунул руку в задний карман джинсов. Удостоверение было на месте. Хорош бы я был без него с «макаровым» в кармане на мирной утренней станции.
— Быстро, где у вас телефон?
Поняв, что мне не до шуток, сержант побежал вперед. Через минуту я уже набирал номер дежурного по городу...
После звонка дежурному, который обещал мне поставить на уши всю милицию города, я уже более спокойно набрал номер местного отделения милиции.
Я смотрел в застывшее лицо Марины.
— Марина! — сказал я. — Клянусь, я найду твоего убийцу. Он не уйдет от меня. Я пристрелю его своими руками как бешеного пса.
Наконец приехала милиция.
В прокуратуру я приехал только к обеду. И Вера, и Ломанов уже все знали. Мне не надо было их об этом спрашивать, все было написано на их хмурых лицах.
Я тупо сидел за своим столом и думал. Что-то такое было во всем происшедшем, что не давало мне покоя. Что-то такое, что имело отношение к убийству Марины. Марины и Дэвида Ричмонда.