Ничего не произошло.
Стена не шелохнулась.
Заело механизм? Но еще вчера он был исправен. Даже не скрипел.
— Что ж, мы пойдем другим путем, — сказал себе Ткачев.
При этом вспомнил картину с одноименным названием, на которой Ленин успокаивает убитую горем мать, чей сын (и брат Владимира Ильича) был казнен за покушение на царя. Откуда она взялась в закромах его памяти? Сема и пионером не успел побыть.
Найдя вход в подвал, он стал спускаться. Благо в котомке имелся фонарь, а то на телефоне он слабенький, да и батарею быстро разряжает.
Оказавшись внизу, Ткачев услышал шорох. Подумал, крысы. Напрягся. Он ненавидел их. Не то чтобы боялся, просто брезговал. Но грызуны, пусть и большие, не могли создавать столько шума.
Семен пошел на него. Наткнулся на деревянную стену. В ней щели. Заглянув в одну, увидел старика.
Он старательно выковыривал из стены какой-то кирпич. Засунув между ними и соседним нож, крошил цементную стяжку.
— Здравствуйте, Дмитрий Игнатьевич, что поделываете? — громко сказал Ткачев.
Он понял, что видит учителя истории и основателя кружка краеведов по фамилии Ивашкин. Каким-то чудом он запомнил и ее, и имя-отчество вдохновителя Елены.
Старик вздрогнул и выронил нож.
— Это вы потайную дверь заблокировали?
— Вы кто? — ответил вопросом на вопрос дед.
— Меня зовут Семен.
— Откуда вы меня знаете? — Старик поднял нож и так крепко обхватил его, будто готовился к обороне.
— Нет, так не пойдет. Я задал вам два вопроса, но не получил ни одного ответа.
— Покажитесь, — выкрикнул Ивашкин.
— С радостью бы. Да не могу к вам пробраться. Откройте ход.
— Это невозможно. Я закрыл его навсегда.
— Тогда я поищу тот, что соединяет подвал и тоннель.
— А его я завалил.
— Вот вы вредитель! Зачем?
— Так нужно. — Старик посветил фонариком, прикрепленным к резинке, которая, в свою очередь, опоясывала лысую голову Дмитрия Игнатьевича в том направлении, откуда слышался голос. — Сломайте доски. Они хрупкие.
— А по виду не скажешь.
И все же Ткачев пнул по ним.
Эх, зря он не занялся восточными единоборствами. Иногда он похаживал в спортзал, и ему говорили, что его фигура создана для них. Но если хочешь добиться результата, нужно серьезно заниматься, а у Семы уже была одна большая страсть — архитектура.
И все же он смог проломить две доски.
— Слабая молодежь пошла, — пробормотал Ивашкин, помогая Ткачеву пролезть.
Когда Сема оказался рядом с дедом, то спросил:
— А как вы выбираться намереваетесь? Все же завалено.
— Все, да не все.
— Загадочный вы старик.
— Пожилой человек, — поправил его Дмитрий Игнатьевич. — А вы архитектор, да?
— У меня это на лбу написано?
— Я догадался. — Старик (пожилой человек, если Ивашкин так настаивает) вернулся к кирпичу, что он выковыривал из стены. — Дошли до меня слухи о том, что приехал в наши края с желанием восстановить усадьбу какой-то модный архитектор из Москвы, выпускник лондонского вуза. Вы очень похожи на такого.
— А вы… уж извините… на немного поехавшего.
— Я знаю, — не обиделся Ивашкин. — Я всегда таким был. Мама меня психиатру показывала. Думала, я ку-ку. А я просто своеобразный.
— Сейчас вы что делаете?
— Разве не очевидно? Вынимаю кирпич.
— Но зачем он вам?
— На память о предке. Присмотритесь к нему. — И потер рукавом поверхность. Под толстым слоем пыли обнаружился рисунок — рыба, похожая на мелкую плотву, насаженная на крючок.
— Фамильное клеймо?
— Последнее из оставшихся.
С этими словами Дмитрий Игнатьевич освободил кирпич от цементного плена. Повертел. Затем вытащил. В свете лампы, прикрепленной ко лбу, лицо старика казалось каким-то неживым. Как будто призрак явился с того света…
— Вам страшно? — спросил тот.
Он стоял спиной, и не видел беспокойства на лице Семена. Скорее он почувствовал его кожей.
— Не по себе. Я нахожусь под землей, это уже нервирует. А еще в компании с пожилым человеком, который, как он сам о себе говорит, ку-ку.
— Я не знал, что вы явитесь. Поэтому не стоит беспокоиться.
— Зачем вы запечатали дверь и засыпали проход? — спросил Сема.
— Слышал, что человек пострадал вчера. Полез в подвал, чуть не убился. В поселке об этом только и болтают…
— А о гибели двух человек? Пьяницы из Васильков и столичного бизнесмена?
— Что Фил преставился, я знаю. Но удивительно то, что он так долго продержался. Только шизофрения должна была его погубить, но он еще и пил безбожно… — Старик достал из своего выцветшего брезентового рюкзака ситцевый платок. Завернул в него кирпич. Затем убрал. — А о гибели бизнесмена не слышал. Неужто хахаль Ленкин скончался?
— Вы в курсе того, с кем она встречается?
— Говорила, что подцепила миллионера. И о том, что смогла убедить его заняться усадьбой. У нее с детских лет была идея-фикс ее восстановить.
— Лена сказала, вы ее вдохновляли на это?
— Не на это. Я пробуждал в ней, как и во многих других детях, интерес к истории родных земель. Но васильковские все немного ку-ку. Больше, чем я. Они из какого-то другого теста. А Лена вообще… Как пельмень с сюрпризом… Понимаете, о чем я?
— Не особо.
— В вашей семье не лепили их? — Сема мотнул головой. — Манты? Хинкали? Вареники?
— А, я понял! Вы имеете в виду пельмень, в котором вместо привычной начинки, монетка.
— В наших небогатых краях кладут горький перец. Во времена моей бабки засовывали вонючих садовых жуков. Но суть вы уловили.
— Что же в Елене такого необычного?
— До сих пор не могу понять, что положил боженька внутрь, когда ее лепил. Она очень умная, рассудительная, правильная на первый взгляд. Но в ней скрывается что-то горькое… а то и вонючее.
— Не заметил.
— Попали под обаяние? Я тоже. Она всегда была моей любимой ученицей. Я даже считал ее своим юным другом… До тех пор, пока она не выкрала у меня архивы моего предка, архитектора. Благо у меня имелись копии. И я не остался без ничего. Но оригиналы — это мое наследие. Я дорожил ими.
— Но зачем ей это понадобилось?
— Лена росла с мыслью о том, что она Филаретова. Ее прапрабабка была приживалкой в доме князя Ивана Федоровича, и это не секрет, но нет доказательств тому, что она родила именно от него.
Сема хотел сказать о дневнике, найденном в этом подвале, но в нем не хватало страниц, а значит, и доказательств обратного нет. Мало ли что произошло после того, как Варвара уехала в Калугу и там осталась? Может, вернулась и упала в ноги старому князю? А что он кухарке Екатерине не мог дитятку заделать, так это не доказывает его бесплодия.
— Вы часто сюда похаживаете? — спросил Сема у старика.
— Давно не был.
— Зачем обманываете? Ведь именно вы позавчера открыли проход.
— С чего вы взяли?
— Больше некому. О тайной двери знали только вы.
Дмитрий Игнатьевич издал странный звук, напоминающий чих ежика. Фыркнул?
— Елена вложила эту мысль вам в голову? Ай, лиса!
— Хотите сказать, она тоже была в курсе?
— Она шастала по этому особняку с малых лет, обшарила все закутки, пробиралась туда, куда взрослый не сможет. Она не боялась ни призраков, ни обвала, ни крыс… Ни греха. Смертного, между прочим. «Да не укради» — одна из заповедей. И если Лена случайно не наткнулась, то с планами архитектора она точно нашла его.
— Зачем же она врала? А также о том, что не знала фамилии архитектора?
— Нет, постойте, его фамилии она действительно не знала. Как и я.
— Но он же ваш предок.
— Милый мой, он родился двести лет назад. Вы знаете пофамильно всех родственников, живших в XIX веке? Были у нас в роду Рыбаковы. Но и Сомовы. Поди знай, какая ветвь от архитектора пошла.
— Крючковы.
— Моя мама в девичестве носила эту фамилию… — Он схватил тряпку, развернул ее и глянул на кирпич, вынутый из стены. — Так дело не в рыбе… Но откуда вам стало известно?
Сема в нескольких словах рассказал старику о дневнике княжны и об обстоятельствах, при которых он был найден.
— Я всегда в нее верил, — с горящими глазами проговорил Дмитрий Игнатьевич. — Только в нее, женщину в белом. Остальные призраки — выдумки.
— Сами сталкивались с ней? — Он покачал головой. — Мне тоже не приходилось.
— Мы с вами слишком приземленные. Даже если она сейчас где-то рядом, мы ее не увидим. Елена Александрова тоже не сподобилась. Хотя всегда мечтала. В полнолуние тут одна оставалась, караулила…
Что Лена врунья, Сема уже понял. Сюрпризом для него стало другое: она продолжала ему нравиться. И он находил оправдания ее вранью и некоторым поступкам. Если ты одержим идеей, то на многое пойдешь. Красть, конечно, нехорошо, но не деньги же Лена стянула и не драгоценности. Взяла чертежи. Опять же не для себя. Хотела разместить их в музее усадьбы. Превратить наследие старика учителя в достояние народа.
— Вы увлечены ею, правда? — проницательный старик попал в точку.
Сема даже сказал бы, что втюрился в Лену, но вслух описал свои эмоции иначе:
— Она интересна мне.
— Я бы советовал вам держаться от нее подальше.
— Она так ужасна, по-вашему?
— Напротив. Она замечательная девушка.
— Вы же называли ее врушкой и воровкой?
— Все женщины обманывают нас, мужиков. И каждая вторая нечиста на руку.
— Не соглашусь.
— Вы молоды и наивны. А мне семьдесят три, и мое сердце разбивали раз пять, не меньше.
— Тогда почему вы предостерегаете меня?
— Лена от матери натерпелась. Та, как вы сейчас говорите, безбашенная. Не просто чудачка, а набитая дура. Дочь за нее два кредита выплатила. Всю студенческую молодость угробила, чтобы долги ее покрыть. Поэтому моральные границы размылись. Лена стала хитрее и циничнее. Она перестала считать недопустимым то, что когда-то казалось ей отвратительным.
— Вы о ее работе танцовщицей гоу-гоу?
— Без понятия, что это. Стриптиз?
— Не совсем.