— Но я все равно не об этом. А о ее порочной связи.
— Почему же порочной? — Сема даже обиделся за Пименова. Он ему, конечно, не друг, но справедливости ради надо заметить, что в Лениной связи с ним нет ничего ужасного. — Виталя холостой, вполне симпатичный мужчина. Он не преступник, не дегенерат. Для многих барышень он просто принц.
— Кто такой Виталя? — Дед все больше беспокоил Ткачева.
Появились мысли о том, что у него бывают прояснения сознания и затмения. Сейчас… тучи явно сгустились.
— Парень ее, — терпеливо разъяснил Семен.
— Постойте, разве его так зовут…?
— Полное имя: Виталий Сергеевич Пименов.
— Это его убили в Васильках?
— Нет. Его отца Сергея Сергеевича.
— Вы что-то путаете! — И снова издал чих ежика. — Елена имела связь с мужчиной, который годился ей в отцы и был женат. Его звали Сергеем.
— Хотите сказать, она спала и с отцом, и с сыном?
— Ничего не хочу… Я не знаю ни о каком Витале. Она рассказывала мне о бизнесмене в годах, которого она заинтересовала проектом восстановления усадьбы. Потом выкрала у меня чертежи, и больше я ее не видел.
— Когда это было?
— В самом начале весны.
Вдруг задрожала одна из стен. Семен вместе с ней.
— Что это? — перепуганно выкрикнул он.
— Духи хотят похоронить нас тут, — хихикнул старик.
— А серьезно? — и стал пробираться к пролому в стене. Пора отсюда выбираться.
— Гроза началась. Передавали.
— А почему вот там задрожало? — и ткнул пальцем в стену, из которой посыпалась цементная труха.
— Громоотвод там. Точнее, то, что от него осталось.
— Это же внешняя конструкция.
— Мудрил что-то предок мой. Вносил новаторские идеи повсеместно. Если бы не променял их на манду… — У Семена, как говорили в его глубоком детстве, уши повяли. Не ожидал того, что столь грубое слово вылетит из уст этого интеллигентного старика. Да как смачно он произнес его! — Да, да, на нее, бабью промежность… Стал бы великим!
— Он полюбил женщину, а не ее… кхм… манду.
— Они неотделимы. — Он взвалил рюкзак на плечо. Затем взял лыжную палку, которая до этого была приставлена к стене, оперся на нее. — Я желаю вам всего хорошего, Семен. Но ничего хорошего не дождетесь, если будете следовать примеру моего далекого предка.
— Менять идеи на… женскую промежность?
— Как бы грубо это ни звучало.
Семен еще бы побеседовал с Ивашкиным, но вновь дрогнула стена, и Ткачеву было уже не до разговоров. Он поспешил убраться из подвала и выбрался на поверхность за пару минут.
Глава 4
Жеку привезли в Васильки на мотоцикле. Подобрали на дороге. Он стоял на обочине, чуть покачиваясь, смотрел вдаль и шевелил ртом. Как сурикат.
Именно с этим животным сравнил Ляпина мужик, что сжалился и посадил его в люльку своего «Урала».
— Он у вас нормальный? — спросил он у Лехи, которому с рук на руки передал «суриката».
— Вообще да. Но он под обезболивающими.
— Но он с кем-то разговаривал. Хотя вокруг ни души.
— Сам с собой, наверное.
— Вы уж следите за ним, а то мало ли что…
— Да, обязательно. Спасибо вам. — Леха достал из кошелька три сотенные купюры. Увы, больше у него не было. В Васильках деньги с карты не снимешь — банкоматы отсутствуют.
Мужик на «Урале» отказывался от вознаграждения секунд пять и все же принял его.
Когда он уехал, Леха хмуро спросил:
— Как дела?
— Плохо, — ответил Женя и опустил глаза.
— Это хорошо. — И ткнул друга в бок, имитируя удар. — Так тебе и надо! Мог хотя бы телефон зарядить, прежде чем из дома линять?
— Я такой дурак, Леха.
— Не новость для меня. Есть хочешь?
— Очень.
— Пошли, покормлю.
Они проследовали в дом.
Жека плюхнулся на табурет, привалившись спиной к стене. Сейчас ему было не до капризов. Он так устал, что был рад такому неудобному месту. А еще промок. Началась гроза, дождь полил, благо не тогда, когда он на дороге стоял.
Ляпин успел загрузиться в люльку и накрыться дерматиновой накидкой. Так что лило только на его голову и плечи. И все равно некомфортно.
Жека стащил жилетку. Затем футболку и вытер ею волосы и лицо. Остался с голым торсом. Леху не постеснялся. Перед другими не позволил бы себе сверкать дряблыми сисечками, пирсингом в одном из сосков и брюшком. Но в доме царила тишина.
— А где все? — спросила Жека, схватив со стола стакан с квасом.
Пить тоже хотелось. Но Ляпину не понравился запах. Квас явно перебродил, так что лучше потерпеть и испить чаю минут через десять. Леха как раз поставил воду.
— Не знаю. Куда-то все рассосались.
— Полиция убралась?
— Нет. Тут еще. В смысле в Васильках.
— Меня не было полдня. Даже больше. Что изменилось за это время?
— Ты мне скажи.
— Я про следствие.
— Кто бы нам что-то рассказывал, — фыркнул Леха. — Сыр, колбасу сожрали. Хлеб тоже. Есть каша пшенная. Будешь?
— Кто варил?
— Вика.
— Тогда да.
— К ней еще молочко и ягодки.
— Сама надоила и насобирала? Какая молодец.
— Ты давай бабу мою не нахваливай. О своей рассказывай. Из-за Тайры же сорвался?
— Сема меня слил?
— Сам догадался.
— Лех, каши бы мне, — попросил Жека. — Я ее на своих костылях искал по округе несколько часов… Умаялся так, что готов был упасть в траву и подохнуть. Ладно дорогу нашел, и меня подобрали.
— Так ты молитвы читал про себя, когда возле тебя «Урал» притормозил?
— Матерился.
Леха раскатисто рассмеялся. Ляпин последовал его примеру. И они вместе хохотали не меньше минуты.
Утерев слезы, Леха поставил перед другом тарелку с кашей. Она была еще теплой (Вика накрыла кастрюлю старым одеялом) и пахла как-то по-особенному. Ляпин, не дожидаясь ягод и молока, зачерпнул ее, отправил в рот и зажмурился от удовольствия…
— Какая вкуснятина, — выдохнул он и еще раз наполнил ложку.
— Тайру ты, как я понял, не нашел? — спросил Леха.
Он уже ел, поэтому только чая хотел.
Мотнув головой, Жека прошамкал:
— Она сбежала.
— Есть с набитым ртом — дурной тон, — наставительно проговорил Леха и налил другу молока. Он привык опекать его, и уже начал замечать, что порою ведет себя как мать. — Но ты же не думаешь, что Тайра слиняла потому, что испугалась?
— Нет, как раз поэтому.
— То есть… Она убила Сергея Сергеевича?
— Ты дурак, что ли? — едва не поперхнулся кашей Женя. — Ей это зачем? Он ведь даже не заплатил ей, только пообещал.
— Мало ли… — От Тайры Алексей ждал чего угодно. Для него она была почти как доктор Зло.
— У Тайры ребенок в Омане остался. Она надеется его вернуть. Поэтому проблемы с законом ей ни к чему. Даже в качестве свидетеля лучше не выступать.
— Так она родила от своего арабского экстрасенса?
— Да, — коротко ответил Женя.
О том, что от него, упоминать не стал. Друг не поверит. Решит, что Ляпиным, как всегда, манипулируют. А как обратное докажешь? Фото сына он не успел скопировать. Да и оно не убедило бы Леху. Сказал бы «фотошоп».
Но отцовское сердце не обманешь! Особенно такое чувствительное, как Женино.
Тут в дом ввалился Семен. Мокрый до нитки. Теперь не только его пижонские кеды были в плачевном состоянии, но и вся одежда. Зато намокшие волосы картинно вились.
— Дамы в доме есть? — спросил он.
Жека и Леха покачали головами.
Ткачев тут же стянул с себя футболку, джинсы… вместе с кедами. А, спрятавшись за дверью, и трусы.
— У вас запасного барахлишка нет?
Леха застыл, сделал морду кирпичом и проговорил:
— Мне нужна твоя одежда!
Ляпин шутку оценил. Друг передразнил Терминатора в исполнении Шварценеггера. Когда тот явился в прошлое голышом.
Но и Семен понял, о чем он. Поэтому, бросив: «Ал би бэк», — удалился в комнату. Там он что-то для себя нашел. А именно спортивные штаны с надписью «Абубас», свитер с растянутым горлом и вязанные из пестрой пряжи носки. Облачившись во все это, вернулся, как и обещал.
— Чаю? — предложил Леха. Он как раз заварил его.
Сема кивнул и получил чашку.
— Ребят, у вас какие планы? — спросил Ткачев, сделав пару глотков.
Вода была огненной, но он так озяб, что хотел поскорее согреться.
— В смысле?
— На будущее.
— Нам через три дня на работу.
— То есть мы не торопимся возвращаться в Москву?
— Мы? — переспросил Леха. — В смысле ты, я и Женя?
— Да, надо было сказать «вы». Но я не спешу. Мне хочется задержаться. А вам?
— Нет.
— Мы можем, — выпалил Ляпин. — Но зачем?
— Что-то меня тут держит. Не могу объяснить.
— А ты попробуй.
— Я влюбился в усадьбу, как в архитектурный объект. И захотел ее восстановить. Вы не поверите, но я готов бесплатно работать над ней. Только Виталя потерял интерес, я вижу. И от особняка ничего не останется уже через пару десятков лет. Его харизмы точно. Всего лишь стены. Но и они обрушатся. А я проникся… Мне жаль.
— Нам тоже, — вздохнул Женя. И покосился на кастрюлю. Ему хотелось добавки. — Но что мы можем поделать?
— Помочь открыть краеведческий музей в поселке, например. Я не богат, но смогу выделить какие-то средства. А вместе мы добудем экспонаты.
— И мы найдем их за три дня? — скептически заметил Леха.
— Кое-какие я уже знаю, где взять.
— Я тоже чувствую, что время уезжать не пришло, — покивал головой Ляпин.
Он получил и добавку пшенки, и лесную землянику. Ягода показалась ему кислой. Не понравилась.
Он думал, выплюнуть ее или запить молоком, как вдруг за окном раздались крики.
Орали двое: мужик и баба. Первый матом. Вторая цензурно, но очень уж противно. Визжала как резаная свинья. Если бы из ее рта не вырывались некоторые слова и междометия, можно было решить, что в соседнем дворе забивают скот.
Все мужчины переместились к окну. Даже Женя, схватив костыли, выглянул, чтобы посмотреть, что творится на улице.
Увидел Виталю, двух полицейских в форме, опера Костина, старого хрыча в наручниках и босую бабу с растрепанными волосами. Та бежала за процессией, потрясала в воздухе кулаками и выдавала режущие уши звуки.