Пименов, увидев в окне три удивленные физиономии, хмуро кивнул и, пошептавшись с Костиным, подошел.
— Это что за представление? — спросил у него Леха.
— Вообще-то задержание предполагаемого убийцы, — буркнул Виталя и жестом попросил дать ему попить, указав на чашку.
Сема подал ему ее. Но предупредил, что вода горячая.
— Старик этот по кличке Горыныч — местный самогонщик. У него Фил покупал хреновуху. А я вчера настойку, а-ля виски. Похоже, он замочил и деревенского дурачка, и моего отца.
— Брось.
— У него нашли бумажник отца. А еще амулет Филарета. Вы, может, не заметили, но у него на шее болтался на шнурке…
— Какой-то гнилой зуб, — закончил предложение Алексей.
Он помнил, как смотрел на него и передергивался. Неприятное зрелище.
— Клык горгульи.
— Кого?
— Мифического существа, каменеющего при свете дня, но оживающего ночью, чтобы охранять, — разъяснил Сема. — Почти на всех старинных зданиях Европы они имелись.
— Знаю я это, — рассердился Леха. — Читал «Собор Парижской Богоматери». Только где крылатые чудища и где Фил?
— Флигели особняка Филаретовых когда-то охраняли два таких.
— Но их молочные зубы выпали, и один нашел местный дурачок?
— Мать Филарета подобрала где-то клык крупной собаки или волка и сунула его сыну под видом оберега, — сообщил Виталя. — Давно, когда он еще пацаненком был. С тех пор Фил его носил. Об этом все в деревне знают. Мне соседка Горыныча рассказала, которая понятой была.
— А кто эта сумасшедшая? — спросил Ляпин, указав на босую женщину, которую отгоняли от полицейской машины.
— Мать Фила.
— Так у них наследственное? — и покрутил пальцем у виска.
— Она нормальная.
— Незаметно.
— Инсульт у нее был полгода назад. Говорит плохо.
— А босой ходит, потому что шишки на ногах мешают ноги втиснуть в тапки?
— Потеряла их, когда бежала за убийцей своего сына Горынычем. Она ненавидела его давно. За то, что он Фила спаивал. Она приходила к старику, просила не продавать и не отпускать в долг, потому что она погашать самогонный кредит не будет. Но у того бизнес. Причем крупный, по местным меркам. Все алкаши округи у Горыныча отоваривались. Он гнал нормальный продукт и мог дать под запись. У него в избе на стене висит отрывной календарь, так все страницы целы, но на каждой написано имя и количество отпущенного. Даже если расплачивались, Горыныч просто вычеркивал его, но информацию сохранял. Сейчас этот календарь у полиции.
— Ты к чему это рассказываешь?
— Фил должен был Горнычу кучу денег. По местным, естественно, меркам. Когда дурачок явился с бабками, а потом еще раз, алкогольный барыга заинтересовался, откуда они. Филарет рассказал. И Горыныч предложил тому нас обобрать. Долги возвращать надо, не так ли? Потому что больше не отпустят — календарь именем Фила исписан. Дурачок согласился. Думаю, только затем, чтоб барыга отстал. Безгрешный он был. Но Горыныч не хотел все на самотек пускать. И пошел в усадьбу, чтобы проверить, как идут дела. Они поссорились, сцепились. Фил погиб, а Горыныч вернулся ни с чем. Но на следующий же день получил новый подарок — пьяного меня. Я явился за пузырем. Поскольку имел при себе одну купюру, но вслух разговаривал (есть у меня такая привычка), старик понял, что на околице в гордом одиночестве стоит миллионер. Он пошел туда, желая его ограбить, но мой отец оказал ему сопротивление и погиб. Однако Горыныч умудрился стянуть его кошелек перед тем, как столкнуть в колодец.
Костин свистнул, чтобы привлечь внимание Витали. Тот обернулся.
— Поехали! — крикнул ему опер.
— Я в Калугу, ребят, — бросил Пименов. — Потом в Москву. Не увидимся в ближайшее время, но я на связи.
И заторопился к своей машине.
Через минуту все уехали. На проселочной дороге осталась одна лишь босая женщина, продолжающая что-то выкрикивать, но уже хриплым, уставшим голосом.
Женя решительно закрыл ставни, еще и щеколду задвинул.
— Какой-то артхаус, — сердито проговорил он и вернулся на свой табурет.
Каша остыла, но он ее и холодной готов был есть.
— А мне показалось, что идиотизм, — первым откликнулся на его реплику Сема. — Что за бред нес Виталя? Да еще с серьезным видом? Деревенский самогонщик — убийца? Еще и серийный, если учесть, что его жертвами в короткий срок стали сразу два человека.
— Да ты посмотри ток-шоу на центральных каналах, — ответил ему Леха. — В деревнях и не такое творят.
— То есть ты поверил в историю Пименова?
— Нет. Но не потому, что усомнился в том, что деревенский самогонщик может оказаться серийным убийцей. Просто все сляпано быстро и грубо. Как вот это… — И продемонстрировал свои часы. На них было написано «Ролекс». Но судя по внешнему виду, они даже рядом с ними на складе не лежали. Их Лехе подарила мама, купила за пятьсот рублей. Он надел их, чтобы ее порадовать, но они, как это ни странно, показывали правильно время, и он оставил их. — У Горыныча прибыльный бизнес. К нему со всей округи стекаются пьяницы, Виталя только что сказал это. Зачем ему идти на мокруху? Из-за десяти-пятнадцати тысяч? Карточки все равно не сможет использовать. Но даже если допустить и это… К чему Горынычу трофеи? Ладно кошелек Сергея Сергеевича! Он дорогой, и старик самогонщик мог оставить его, чтобы потом загнать. Но амулет Фила ему на кой черт?
— Явно подкинули, — согласился с ним Женя.
— Виталя особо умом не блещет, но он не идиот. Должен понимать, что не проканает эта тема.
— Если хорошо заплатить, вполне.
— У него столько денег нет!
— Есть, — встрял Ткачев. — Сергей Сергеевич не успел перевести деньги, выделенные на реставрацию усадьбы, на свой счет. Или заблокировать Виталин. Он богат.
— Значит, и купить местных стражей порядка может, и заплатить Горынычу за чистосердечное сможет. Так дело пойдет быстрее.
— Ему дадут лет пятнадцать. И он подохнет на зоне. Зачем Горынычу соглашаться на это?
— Лучше на зоне с бабками, чем с отбитыми почками.
— Намекаешь на то, что признание могут и так выбить? И он не станет рисковать?
— Я всего лишь рассуждаю вслух.
Помолчали.
— А тут на самом деле какие-то заколдованные места, — проговорил Семен задумчиво. Чем очень удивил охотников за привидениями. — Странные…
— Что ты имеешь в виду? — спросил Леха.
— Я в усадьбе сейчас Ивашкина встретил. Краеведа, о котором Лена рассказывала. Он сказал, что в Васильках все немного ку-ку. И я начинаю это понимать.
— Хотел бы я с тобой согласиться, скептик, да не могу. Ты где жил? В Москве да Лондоне. Провинции не знаешь. А мы с Жекой исколесили ее. Обычные тут люди, как везде.
— То есть нет ничего мистического в этих краях?
— Не более, чем в других.
— Каждая отдаленная деревня полнится своими страшными и странными историями, — подтвердил Ляпин. — В этой их просто больше, и они интереснее.
Ткачев немного помолчал, а потом крякнул:
— Вот вы дураки все же, парни! Могли бы сейчас взять меня тепленьким, пока я слабину дал. Если не завлечь в свою веру, то пошатнуть мою…
— Мы за правду, — пожал плечами Леха. — А что Ивашкин тебе еще интересного рассказал?
— Все, момент упущен. — Сема встал из-за стола. — Хотите что-то от него узнать, езжайте в поселок. А я спать пойду.
И зевнув, удалился в комнату.
Глава 7
Сема разделся до трусов и осмотрелся. Никого не увидев, стянул и их.
Был вечер, но не поздний (проспал Ткачев несколько часов, встал разбитым). Однако из-за хмурого неба казалось, что уже ночь. Дождь то переставал, то снова накрапывал. В такую погоду никто не желал купаться.
Озеро в Голышах Ткачеву очень понравилось — живописное. По берегам ивы, склоняющиеся к воде, камыши, кувшинки… лягушки, ужики и пиявки. Эта живность Ткачева не пугала. Безобидная же! И совсем не противная, как многие считают.
Жила у него жаба по имени Жозефина, так он в ней души не чаял. Целовал даже. А вчера ему в ногу впилась одна пиявка, так Сема очень постарался отделить ее от своего тела, не навредив ей.
На всякий случай, прикрыв причинное место рукой, Ткачев побежал к воде. Нырнул.
«Как в парное молоко», — подумал он.
Оказывается, в такую погоду купаться в озерах — одно удовольствие. Вода нагрелась за те дни, что стояла жара, и не успела остыть. Воздух — да.
Пока Сема раздевался, покрылся мурашками. А серая гладь не манила, а отталкивала: мутная, неприветливая. Хотелось одеться и уйти. Но когда Ткачев погрузился, то испытал настоящий кайф.
Он долго плавал. Потом лежал на спине и смотрел на небо. Он ждал луну, но она так и не выглянула из-за туч. Зато снова закрапал дождь.
Нужно было вылезать, но так не хотелось… В воде тепло и спокойно. И так здорово, что никого вокруг.
«Еще побултыхаюсь, — решил Сема. — Послушаю лягушачий концерт…».
Но умиротворяющим кваканьем насладиться не получилось. И помешал этому плач.
Ткачев услышал всхлипы и хныканье. Поплыл на звуки. Вдруг помощь нужна?
Поскольку было еще не совсем темно, Сема смог разглядеть человека, сидящего на берегу. Это была обнаженная женщина.
Обхватив колени руками и опустив на них голову, она содрогалась от плача, но, возможно, еще и от холода. Судя по мокрым волосам, она тоже купалась. Но озеро было большим, вытянутым, и Сема не заметил ее.
— Вам помочь? — с этим вопросом он собирался обратиться к женщине, но остановил себя. Она голая, он тоже. Не напугает ли ее?
Она то ли услышала, как Ткачев подплывает, то ли почувствовала его взгляд и подняла голову.
Их глаза встретились…
Заплаканные Ленины и удивленные Семины.
— Прошу прощения, — промямлил он.
— Отплыви, я оденусь, — утерев сопливый нос, бросила она.
Ткачев послушался.
Он добрался до того места, где оставил одежду. Натянул ее на свое мокрое тело. Затем двинулся туда, где сидела Елена.
— Сема, ты? — услышал он из ивовых зарослей.