Очень соблазнительно поставить знак равенства между крахом Римской империи и запустением в городах. Не менее соблазнительно связать начавшиеся перемены и возникшие новшества с англосаксонской миграцией или вторжением. Эмоционально нагруженные слова — такие, как гибель, утрата, упадок, запустение, опустошение, крах, — используются для описания этих перемен; подобные образы возникают и в англосаксонских элегиях, таких как «Руины». Среди историков господствует мнение, что политическая, социальная и экономическая жизнь в романо-бриттских городах полностью угасла; считается, что отсутствие данных о какой-либо административной или общественной активности в городах подтверждает эту точку зрения. Получающаяся в результате картина логична и ясна: римские города пришли в упадок, население полностью отвергло городской образ жизни; государственная система рухнула; воцарилась анархия, началась гражданская война, власть захватили воспользовавшиеся случаем враги-чужеземцы — и все это полностью изменило ход истории Британии. В реальности, безусловно, ситуация была не столь однозначной и в большей мере определялась местными особенностями и обстоятельствами.
Тем не менее, если судьбы крупных городов и краткие упоминания континентальных источников о событиях в Британии и говорят нам о чем-то определенном, — то только о том, что во второй половине IV века центральная власть в Британии была слабой. Города все чаще предпочитали самостоятельно решать собственные проблемы. На северной границе, у Адрианова вала, где стояли основные войска, низкая и нерегулярная оплата, плохие условия службы, бездарное командование, оторванность от центров римской цивилизации и безразличие властей вызывали недовольство солдат и толкали людей к тому, чтобы искать себе более подходящих военачальников. За границей провинции, а также везде, где имперская власть была чисто номинальной, групповая идентичность формировалась или укреплялась[117] за счет антипатии к империи. Очевидная неспособность Рима защитить себя предоставляла желающим прекрасные возможности приобщиться к богатствам, которыми столь беззастенчиво хвастались удачливые римские граждане. Некоторые вожди получали внушительные дипломатические дары — или взятки — в обмен на то, что соглашались соблюдать нейтралитет или сдерживать притязания назойливых соседей. Набеги скоттов и аттакоттов из Ирландии и Аргайла и пиктов из Каледонии становились все более массовыми и организованными — в результате в 367 году разбойники подкупили приграничных разведчиков (areani), и те стали их соучастниками. Пираты, не обращавшие внимания на этнические различия, благополучно ускользнув от дозорных из береговых укреплений и от патрулирующих кораблей, безнаказанно грабили поселения на побережьях и по берегам рек, захватывая рабов, золото и серебро.
В столицах провинций забота об общегородских интересах, характерная для II и III веков, уступила место частным инициативам немногих влиятельных горожан. Зданий строилось меньше, но они были крупнее. Говоря современным языком, на смену общеимперским ценностям и рыночной экономике пришли утилизация ремесленной продукции для местных нужд, рыночное огородничество и садоводство, массовые заготовки излишков сельскохозяйственной продукции и прочие проявления местного сепаратизма. Вместо денежных выплат города собирали с окрестных поселений натуральный налог (annonae). Насколько можно судить, имперские чиновники высокого ранга, занимавшие высшие ступени в политической и социальной иерархии — губернаторы провинций, викарий[118], профессиональные дипломаты, — за которыми стояла сила закона и главнокомандующего, либо уезжали, теряли доверие императора, либо были смещены или убиты, либо (что еще хуже) в Британии их просто игнорировали. Кто же тогда управлял — и чем? Отделилась ли Британия от империи по своей воле или ее бросили на произвол судьбы? Были ли правители V века потомками древних правящих родов, представители которых теперь именовались магистратами, или были провинциальными чиновниками? Или то были честолюбивые и предприимчивые люди, возможно военачальники, сделавшие карьеру на имперской службе? А кое-где, вполне вероятно, — христианские епископы и священники, стоявшие на страже имперской власти и духовного благополучия ее подданных, или наемники — федераты из континентальных племен или местные уроженцы, пробившиеся наверх своими силами.
Жители отдаленных областей — например, меловых холмов Солсберийской равнины или Болотного края, — скорее всего, не заметили особых перемен, разве что сборщики налогов теперь приезжали реже, зато — для большей убедительности — в сопровождении вооруженных копьями воинов. Но что было делать, если (когда) имперские власти перестали приобретать их изделия и продукты — шерсть и ткани, соль, мясо и гончарные изделия? Только приспособиться к новой ситуации — или голодать. Теперь они держали небольшие стада овец и коров — лишь для собственных нужд и уплаты натурального налога, не для нужд ненасытного «коммерческого» рынка.
К концу последнего десятилетия IV века жившие при виллах и заботившиеся о них управляющие, домоправители, работники и арендаторы перестали гадать, вернутся ли отсутствующие хозяева, и начали преобразовывать поместья на свой манер: установив кузнечные горны или печки для сушки зерна или солода в комнатах величественных особняков с некогда оштукатуренными стенами, они теперь собирали собственную клиентеллу на празднества в своих «домах с центральным проходом».
В отсутствие легко поддающихся опознанию и датировке материальных атрибутов римской культуры (особенно предназначенной на продажу керамики и монет) археологи все внимательнее присматриваются к неясным свидетельствам того, что местные сообщества продолжали заниматься своими делами. Некоторые «римские изделия» все еще использовались: их чинили, передавали по наследству, хранили как памятные или семейные реликвии многие десятилетия. Строения конца IV века, которые были перестроены или переоборудованы (возможно, стараниями нескольких поколений), скорее всего, дожили до новой эпохи. С помощью новых методов, позволяющих проследить изменения на больших территориях, захватывая окружающий ландшафт, археологи могут показать, что между одним поселением, которое, как кажется, было заброшено, и другим, которое впоследствии возникло на том же месте, имеется преемственность.
Археологические данные, свидетельствующие о попытках местных общин на всей территории Британских островов приспособиться к новым реалиям, дают возможность судить о судьбах жителей Британии на переломе эпох. Порой труд какого-нибудь континентального ученого, интересовавшегося судьбами бриттской церкви, помогает пролить свет на давние события. На туманном темном фоне начала V века видны признаки жизни.
3Признаки жизни
Христианские общины V века. — Визит Германа. — Языческое святилище на Вест-Хилл близ Ули. — Деревенский культ. — Приграничные области. — Бердосвальд. — Святой Патрик
(I)AMCILLA VOTUM QVOD / PROMISIT CONPLEVIT
«Иамцилла [служанка Господа?] исполнила тот обет, который принесла». Фрагмент серебряной пластинки с частью монограммы хи-ро (греческое сокращение Christos) и дарственной надписью женщины-христианки
Имена трех христианок, живших в IV веке в Восточном Мидленде, дошли до нас выгравированными на дорогой церковной утвари. В 1975 году в Кембриджшире неподалеку от реки Нин при помощи металлодетектора было обнаружено так называемое «сокровище Уотер-Ньютона» (Water Newton treasure). Это была впечатляющая находка: несколько серебряных кувшинов и чаш (включая древнейший из известных на данный момент потиров), блюдо, ситечко, не менее восемнадцати небольших пластин (многие поврежденные), украшенных узором и надписями, выдавленными на тонких серебряных листках[119]. На нескольких предметах нанесена монограмма хи-ро (хризма), иногда по сторонам от нее расположены буквы A и W, то есть альфа и омега, начало и конец[120]. На одной чаше выгравировано имя Публиан и надпись, посвящающая ее церкви. Две женщины, крещенные как Инносенция и Вивенция, пожертвовали чашу, на которую нанесены их имена и хризма. Третья женщина, вероятно (И)амцилла (возможно, от ancilla, служанка Христа), отмечая исполнение обета, преподнесла небольшую пластинку (сейчас обломанную по краям), тоже с монограммой и расположенными в обратном порядке буквами — WA. Эти пластинки напоминают приношения, которые делались в «языческих» храмах Британии, таких как в Ули. Но мы сейчас говорим о христианская общине, щедрой и процветающей. Ее дальнейшая судьба и судьбы других подобных общин представляют собой ключевой сюжет в истории послеримской Британии.
С появлением христианства женщины стали заметнее — и для современников, и для историков. Из жизни и трудов святого Иеронима (347–420), создателя перевода Библии на латинский язык (Вульгаты), из «Исповеди» святого Патрика и поразительного дневника бесстрашной галльской паломницы по имени Эгерия, которая путешествовала по Святой земле в конце IV века, мы знаем, что в ранней церкви женщины были очень деятельными — как попечительницы и диаконисы, возможно, как полноценные диаконы — и, уж конечно, как активные члены церковной общины[121]. На так называемом «резервуаре Уэйлсби» (Walesby cistern) — одном из свинцовых романо-бриттских церемониальных сосудов, которые чаще всего находят в Восточной Англии и в Западном Мидленде, — изображено введение в христианскую общину новообращенной, собирающейся креститься, в сопровождении двух других совершающих церемонию женщин[122]. Одна из интереснейших живописных фигур на фризе в частной церкви виллы в Лаллингстоне (Lullingstone) в Кенте, возможно, изображает богатую женщину, такую как Вивенция или Инносенция. Женоненавистнические обличительные слова, которые в III веке богослов Тертуллиан адресовал модно и богато одетым христианкам, указывают на то, что даже до эдикта Константина Великого, провозгласившего в 313 году имперскую толерантность в отношении христианской веры, следившие за модой женщины могли принимать христианство — и что христианки могли открыто следовать моде. Однако непритязательные и ехидные путевые заметки, которые паломница Эгерия писала в Синае, Иерусалиме и Антиохии для своих далеких сестер на берегу Западного океана, опровергают предположение о том, что христианство в IV веке было просто «модным веянием»