Кажущийся внезапным переход от ингумации к кремации в восточной части Британии порождает массу вопросов: кто придумывал, организовывал и проводил эти обряды и каков их скрытый смысл (или смыслы), пока ускользающий от внимания археологов и антропологов? И относительно Ситебед стоит повторить уже заданный вопрос: была ли она гончаром, изготовившим сосуд, на котором начертано рунами ее имя? Или горшок сделали ей в подарок, — и, если так, то был ли он сделан с пониманием того, что однажды перестанет быть вместилищем молока или эля и будет хранить ее останки и память о ее жизни в V веке?
Почти нигде в научной литературе не обсуждается вопрос о том, кто изготавливал погребальные урны: мужчины, или женщины, или и те и другие. Мы с уверенностью говорим, что изготовлением тканей занимались преимущественно женщины; по наблюдениям антропологов и этнографов, в большинстве доиндустриальных обществ гончарным ремеслом также занимаются женщины[193]. Можно даже представить себе, что именно женщины-ведуньи V века, чьи захоронения порой удается идентифицировать, выбирали и продумывали основные детали погребального обряда — ритуалы, погребальный инвентарь, путь процессии к месту кремации (то есть исполняли роль, которую позже взяли на себя христианские священники, а затем — похоронные бюро)[194]. Можно вспомнить, что в англосаксонской поэзии именно женщины подносят воинам мед и эль в пиршественном зале. Может быть, Ситебед была местной ведуньей, организовывавшей церемонии прощания с умершими?
Если урна Ситебед интригует, то глиняная фигурка, изображающая сидящего мужчину в круглой плоской шапке, найденная на самом большом из известных кремационных кладбищ Британии (содержащем более 2000 захоронений), — Спонг-Хилл (Spong Hill) в Норфолке, — просто ставит в тупик. «Человек из Спонга» (Spong Man), как его принято называть, сидит выпрямившись на крепком стуле (или троне). Опершись локтями на колени, он поддерживает голову обеими руками и смотрит прямо перед собой, чуть подняв взгляд. У него крупный нос и глубоко посаженные глаза. По форме основания, на котором стоит стул, можно понять, что это — крышка погребальной урны с узким горлышком.
Скульптурные фигурки, датируемые периодом раннего Средневековья, в Британии находят редко. Кэтрин Хиллс, главный эксперт по Спонг-Хилл, проводившая там раскопки[195], отметила, что стул «человека из Спонга» по форме напоминает полноразмерное кресло, вырезанное из цельного обрубка ольхового ствола, найденное при раскопках корабельного погребения римского офицера в Фоллварде (Fallward) близ Куксхафена в Нижней Саксонии. Резные украшения кресла (или трона) из Фоллварда смотрелись бы вполне уместно на погребальной урне[196]. Вспоминаются и другие образы: трон короля Хротгара, хозяина Хеорота из поэмы «Беовульф», или так называемый «престол мира» (Frith stool)[197] в аббатстве Хексхэм в Нортумберленде[198]. Если «человек из Спонга» сидит именно на троне, то кого изображает эта одинокая задумчивая фигура? Чей прах вмещала ныне утраченная урна? Может быть, это староста небольшого поселения? Или великий воин, отправленный в изгнание? Поскольку урна была утрачена еще в древности, любые попытки связать фигурку на крышке с реальной личностью будут лишь игрой воображения: цепочка распалась.
Человек из Спонга: крышка погребальной урны с кладбища Спонг-Хилл в Норфолке — загадочная глиняная фигурка
Если отбросить эмоции, то можно задаться вопросом: зачем люди намеренно кладут ценные вещи в могилы своих близких? Это представляется как минимум пустой тратой драгоценных ресурсов: в могилы клали инструменты и украшения, которые можно оставить на память, передать по наследству — или переплавить, в конце концов. Отличные ножи, оружие и посуда — казалось бы, с ними непросто расстаться. Археолог Мартин Карвер предположил, что, помещая ценные личные вещи в могилы и на погребальные костры (а также съедая большое количество пищи на тризнах), родичи и соплеменники умершего выплачивали тем самым некие добровольные подати или налоги[199]. Карвер считает, что после того, как далекие богоподобные императоры перестали править Британией и централизованно облагать ее налогом, ее жители, ощущая желание и потребность быть причастными к действию сил, управляющих плодородием, здоровьем и богатством, стали отдавать часть появившихся у них излишков в пользу иного мира. Если так, то огромные общественные кладбища, такие как Спонг-Хилл, были своего рода коллективным вложением населения в общее благополучие — своего рода духовной ставкой на максимальный выигрыш. При этом жители послеримской Британии воспроизводили похоронные практики своих предков бронзового века, погребавших усопших вместе с аналогичными вещами в курганах, которые во времена раннего Средневековья еще присутствовали и в окружающем ландшафте, и в коллективной памяти. Захоронения с погребальным инвентарем вновь исчезают в конце VI века, и это изменение хронологически совпадает с возобновлением официального сбора податей в пользу постепенно укрепляющейся центральной власти в соответствующих регионах.
В большей части Центральной Британии эти новые (или возрожденные старые) способы погребения не получили распространения. К настоящему моменту самые западные из обнаруженных кремаций найдены в поселении, которое было настолько римским и «центральнобриттским», насколько это вообще возможно. Деревушка Уоспертон (Wasperton; от др. — англ. «грушевый сад на заливном лугу») расположена на излучине реки Эйвон в нескольких километрах к северо-востоку от Стратфорда (Уорикшир). Римское поселение, располагавшееся на этом месте[200], ближе к Фосс-Уэй, раскопали в 1980-х годах, когда начали рыть котлован для добычи гравия[201]. Поблизости на прямоугольном поле (к счастью, заброшенном) было обнаружено ингумационное кладбище конца IV века. На его территории несколькими группами, — видимо, по принципу родства или принадлежности к одному дому, — расположены 23 захоронения. Здесь мы встречаем множественные следы языческих практик, включая ритуальное обезглавливание и погребение умерших в подбитых гвоздями сапогах. Ориентация тел различная, но в основном с севера на юг.
В конце IV века на кладбище были захоронены две урны с кремационным прахом; судя по всему, эти захоронения ничем не выделялись среди остальных погребений. В V веке еще 37 тел были захоронены в могилах, но без какого-либо погребального инвентаря — преимущественно в юго-восточном углу кладбища и с ориентацией восток — запад. По некоторым признакам можно предположить, что погребения проводились в каменных или деревянных гробах, что считается убедительным, хотя и не бесспорным доказательством того, что усопшие были христианами. В конце V века появляются новые кремационные погребения: они сосредоточены на небольшом участке, отгороженном от основной территории кладбища. В тот же период еще несколько человек были похоронены в могилах. Кладбище продолжали использовать и в VI веке: захоронения этого времени (ориентация преимущественно север — юг) содержат погребальный инвентарь, который принято идентифицировать как «англосаксонский». В 18 погребениях имеется оружие. Одновременно поблизости от кладбища — в очень древних доисторических курганах, предположительно еще заметных в те времена, — появилось несколько новых захоронений.
В процессе исследований был проведен изотопный анализ[202] скелетов двадцати человек, погребенных в Уоспертоне[203]. Чуть больше половины из них происходили из этой местности, еще четверо — предположительно из Западной Британии, и еще четверо (возможно, рабы) — из Средиземноморья. Никто не был уроженцем северо-западной континентальной Европы. Таким образом, несмотря на соблазн расценить захоронения VI века с новым погребальным инвентарем как доказательство того, что в долину Эйвона пришли чужаки-поселенцы, следует признать, что люди, умершие и похороненные в Уоспертоне в этот период, принадлежали к общине, существовавшей без изменений уже многие поколения. Жители Уоспертона пережили наступление новой эпохи и приспособились к радикальным переменам, совершившимся в Британии в V веке, сохранив свою местную и региональную идентичность. Они просто плыли по течению.
Долгое время считалось, что самые древние погребальные урны, найденные в Восточной Британии, имеющие прямые аналоги в Северной Германии и Южной Скандинавии, считаются доказательством этнической связи населения этих двух разделенных морем областей. Отсюда можно перекинуть красивый мостик к «Беовульфу» и апокалиптической истории Гильды. Казалось бы, появление «англосаксонских» кремационных погребений неопровержимо свидетельствует о вторжении германских культурных практик в Британию, то есть о том, что германские воины вытеснили бо́льшую часть местных жителей с их земель, а остальных поработили и угнетали. Это подтверждается и большим количеством археологических находок, в которых явственно прослеживается германское или скандинавское влияние, и неоспоримым фактом принадлежности английского языка к германской языковой группе, и определенно неримскими англосаксонскими законами, и свидетельством Беды, что в его время бритты и англосаксы жили обособленно и часто конфликтовали, соперничая по поводу территорий и власти. В языке англосаксов понятия «бритт» (то есть «валлиец») и «раб» обозначались одним и тем же словом — wealh.
Однако такая простая, удобная и привлекательная схема, лежащая в основе всех традиционных представлений об «английскости», в последние десятилетия многим стала казаться сомнительной. Конечно, мигранты приносят с собой разнообразные вещи и собственные культурные традиции. Однако местные жители могут позаимствовать у них и то и другое в результате более тонких и зачастую неочевидных процессов: за счет торговли, обмена дарами или попыток разного рода искателей социальных выгод уподобиться своим облеченным властью покровителям или влиятельным людям. Порой представления об идентичности и способа