жении лишь древнюю могилу или осколки горшка, валяющиеся на земле? Даже если бы можно было расспросить самих жителей Британии V–VI веков, они могли и не знать всего — или не захотеть рассказывать.
Историки и археологи, работающие в основном с артефактами патриархальной элиты и сочинениями церковников, проводивших жизнь в узком мужском кругу, порой предлагают своей аудитории поверхностные идеи, недооценивая или вообще игнорируя роль, которую играли женщины. Примитивная модель общественного устройства, согласно которой люди, работавшие на земле, выплачивали дань в пользу кочующей с места на место воинственной элиты, дает возможность аккуратно разделить островное население на англов, саксов, пиктов и бриттов, но не позволяет изобразить реально существовавшее общество, гораздо более сложное и открытое для социальной конкуренции. Обычно считается, что в V и VI веках в центральных областях Британии общество было патрилокальным и патрилинейным, иначе говоря, после заключения брака супруги жили с семьей мужа, а собственность и права передавались по мужской линии. Социальные и культурные следствия такой системы трудно переоценить: замужние женщины жили в отрыве от своих кровных родственников; они уходили из дома родителей и вынуждены были приспосабливаться к образу жизни и обычаям родни мужа. Они трудились на земле своего мужа и для его блага. Но не следует забывать, что — по крайней мере, в рассматриваемый период быстрых социальных изменений — существовали и альтернативные варианты, в частности матрилокальность, когда муж переселялся в семью жены и возделывал ее землю. В сохранившихся сводах законов средневекового Уэльса и раннесредневековой Ирландии есть указания на то, что подобные вариации были возможны, что женщины могли владеть собственностью (в основном — ткацким и сельскохозяйственным инвентарем, но также и землей), что вопрос о разводе решался более справедливо, чем в позднесредневековый период, что вдовы могли наследовать имущественные права своего супруга[438]. Немаловажно и то, что погребальный инвентарь в ингумационных и кремационных женских захоронениях в равнинной части Британии богаче, чем в мужских. Материальные свидетельства социального статуса женщин (прически, вышивки, ткани и прочее) практически не сохранились, но это не повод считать, что их не было: наверняка они отражали реалии той бурной эпохи не менее ярко, чем воинские побрякушки.
Лингвисты утверждают, что в ситуации выбора родители растят детей так, чтобы те говорили на социально более выгодном языке. Однако в раннем Средневековье родители далеко не всегда сами растили своих детей: их отдавали на воспитание в другие семьи в качестве подтверждения неких взаимных обязательств и покровительства; иногда это делалось при заключении политического союза — в этом случае воспитанник был отчасти учеником, отчасти — заложником. Эдвин, сын Элле, изгнанный наследник королевского рода Дейры, позднее — король Нортумбрии (ум. 632), англоговорящий язычник с севера Британии, воспитывался и рос при дворе правителей Гвинедда и, возможно, Регеда, среди говоривших на валлийском языке христиан[439][440]. Его дочь Эанфлед воспитывалась — также в изгнании — как христианка при дворе королей Кента, затем — у короля Дагоберта I в Париже[441]. Ее знакомство с тонкостями франкской политики позже сыграло ключевую роль в становлении Нортумбрийского королевства. Освальд, потомок королевской династии Берниции, язычник, также оказался в изгнании и получал образование вдали от родной Нортумбрии, среди говоривших на ирландском языке королей и церковников Дал Риады в Аргайле. Его приобщение к вере, которую исповедовали настоятели монастыря на острове Иона, существенно повлияло на всю историю Британии. Неясно, насколько широко была распространена практика воспитанничества в средних и низших социальных слоях, но ее роль в увеличении мобильности населения и приобщении к новым культурным ценностям можно себе представить. Помимо прочего, женщины, приносившие свои семейные и культурные традиции в дом мужа, были не менее важными агентами перемен, чем купцы и воины. Мать может решать, какой язык выучат ее дети.
Представления о политической принадлежности определялись властью и покровительством. Община домочадцев и комитат (ее элитный аналог) были основными социальными единицами. Но мировоззрение людей издавна формировалось также за счет общения с шаманическими фигурами: ведуньями и ведунами, которые были посредниками между своими сородичами и духами, населявшими окружающий мир, проводили церемонии, отмечавшие рождение, смерть, заключение брака, заботились о благополучии местного сообщества. Несколько захоронений, с вероятностью принадлежащих подобным личностям, были найдены при раскопках. Самые известные раннесредневековые погребения такого рода на территории Британии — могила женщины из Байдфорда-на-Эйвоне (Bideford-on-Avon) и могила мужчины у входа в большой «длинный дом» в королевской резиденции Иверинг (Yeavering) в Нортумбрии. В обоих захоронениях было обнаружено «профессиональное» снаряжение: «подвески-ведра», странные треугольные медные пайетки, мешочек с магическими вещицами у женщины и тонкий железный жезл у мужчины[442]. В V веке, во времена резких социальных и экономических перемен, такие личности, должно быть, играли важную роль в жизни сообщества, помогая людям понять и пережить всевозможные сложные ситуации — от массовых переселений до голода, смуты, смерти детей, неуверенности в будущем. С помощью чар и заклинаний, умилостивительных даров и благоразумных обращений к предкам они повышали (или считалось, что повышали) шансы на хороший урожай и приплод, удачу в делах и благоприятную погоду. В современной западной культуре ценится рациональность: сейчас, как правило, косо смотрят на любые проявления измененного состояния сознания, будь то религиозный фанатизм, хипповская страсть к перемене мест или творения «сложных» художников. Культура раннесредневековых обществ — с цветистыми зооморфными орнаментами и фантастической геометрией, чудесами и знамениями, оборотнями из потустороннего мира — была готова признать визионарный потенциал разума и менее склонна разделять магический и реальный миры. Входившие в транс шаманы и жрецы, постящиеся монахи, люди, страдающие мигренями, эпилептики, надышавшиеся испарениями кузнецы и вдохновенные обладатели поэтического дара — все они, вероятно, имели — и описывали — опыт соприкосновения с иной реальностью, обогащая культурный багаж своих земляков.
Можно предположить, что изменение погребальных обрядов, которое мы наблюдаем практически повсеместно на юге и востоке Британии, происходило при участии этих «специалистов по духовным делам», помогавших членам местных сообществ обрести понимание, какая именно церемония подобает (или подходит) для погребения и поминовения умерших. Ситебед — женщина, чье имя вырезано рунами на погребальной урне, — могла быть именно такой личностью. Шаманизм, имевший дело с переходами из одного состояния в другое, выступал связующим звеном между практическим, осязаемым повседневным миром и доступным (при определенных условиях) миром предков, магии, богов и судеб, чьи логичные и непротиворечивые законы позволяли людям превращаться в деревья, зверей и птиц. Погребальный обряд V века был структурированным, формализованным и коллективным, и в то же время в каждом случае имел индивидуальные особенности, подобающие именно этому случаю. Кремационные кладбища, возникшие в начале V века как места захоронений и памяти членов местного сообщества, судя по всему, специально размещали на вершинах холмов (можно вспомнить Лавден-Хилл в Линкольншире и Спонг-Хилл в Норфолке), где могли проводиться и другие общественно значимые собрания и ритуалы[443]. Властители, шаманы, представители разных родов и семей могли, таким образом, периодически встречаться, чтобы подтвердить ощущение общности через совершение погребальных обрядов и, возможно, посредством заключения браков и политических союзов, торговли и установления законов. Такие города, как Грейт-Честерфорд и Анкастер, с большими кладбищами вне городских стен, также могли сохраниться в качестве центров, где возникали и укреплялись связи не только с живыми, но и с умершими: очевидная параллель с возродившимися фортами на холмах, ставшими фокусом местной и региональной идентичности на севере и на западе Британии. В трудные времена людям особенно сильно хотелось знать, кому и чему они принадлежат. Если в бронзовом веке некоторые погребения рассматривались как инвестиция в землю, как один из аспектов владения и ответственности, то и в новую «доисторическую» эпоху подобные инвестиции могли иметь важное значение. Язык, искусство, церемонии и обычай — все становилось способом сохранения идентичностей — даже когда сами идентичности переосмыслялись с наступлением новых времен.
Изменения в языке, погребальных обрядах, форме построек, материальной культуре были обусловлены как внешними факторами, так и механизмами сбора feorm и treth — дани, предоставлявшейся центру в виде продуктов и отработок. Подати должны были выплачиваться и собираться, а поскольку существование таких механизмов подразумевает определенную систему социальных отношений, археологам необходимо понимать, что это за отношения. Для этого в их распоряжении имеются повседневный мусор, включающий брошенные и потерянные вещи, архитектура и техника строительства, погребальный инвентарь (а также те представления, которые можно воссоздать по этим сильно формализованным подношениям). Ремесленные изделия, такие как керамика и ткани, как и ритуалы, связанные с погребением, были традиционным выражением идентичности и сродства, габитуса. При этом некоторые произведения, созданные смешанными сообществами, включавшими уроженцев Британии и северо-западного побережья Европы, поражают своей красотой, колоритностью и мастерством испол-нения. Сомнительно, что такие произведения могли быть созданы в морально опустошенном обществе, находящемся в состоянии упадка или охваченном анархией; напротив, они свидетельствуют о вдохновении и фантазии, о чудесах и тайнах — и о практическом опыте и техническом мастерстве.