Ключевые локации — форты на холмах, святилища и храмы, кладбища, курганы, древние межевые знаки, королевские поместья — были точками, вокруг которых выстраивался общий культурный ландшафт, подобный окрестностям форта Саут-Кэдбери или землям Мах-Тохуир. В практическом плане такие ландшафты формировали — и даже определяли — пространство жизни людей: именно здесь шла сельскохозяйственная и ремесленная деятельность, велась торговля, происходила выплата дани, проходили общие собрания. Эти ландшафты вдохновляли поэтов, описывавших горести и радости скитальцев. Быть изгнанным из родных мест, жить без родни и защиты властителя — это приносило почти физическую боль[515], несмотря на то что желание отправиться за горизонт так же старо, как род человеческий. Мегалиты, внушительные насыпи и рвы, городские стены, курганы бронзового века и круги-хенджи вписывались в общую картину: в представлении раннесредневековых поэтов их построило исчезнувшее племя гигантов[516]. На скалистых вершинах, в бездонных озерах и волшебных родниках, в особых деревьях, в извилистых реках обитали духи, благожелательные или враждебные к людям, чьи прихоти следовало исполнять, чтобы обеспечить себе безопасную дорогу, хороший приплод у скота и обильный урожай. Практические заботы большинства людей ограничивались экономикой и политикой сельского двора и вилла, реалиями власти и дани, но воображение пересекало границы множества взаимосвязанных ландшафтов — реальных и потусторонних.
Жители раннесредневековой Британии были внимательны к топографии и деталям ландшафта. Об их умении подмечать мелкие особенности очертаний, форм, значений и возможностей использования природных объектов свидетельствуют тысячи топонимов бриттского, латинского, древнеанглийского, гэльского и древнескандинавского происхождения. Путники раннего Средневековья внимательно разглядывали ландшафт и описывали дороги, по которым странствовали, делились полезными сведениями и знаниями о диковинных вещах, которые встретились им по пути[517]. Конечно, полезно знать, что впереди ждет крутой подъем, где не смогут пройти воловьи упряжки, или что холм характерной формы (отразившейся в названии) придется обходить вокруг, или что дальше путь лежит через реку и там есть брод[518]. Поселение, расположенное у брода, где реку пересекала римская дорога, часто получало наименование, оканчивающееся на — ford («брод»), например, stræt-ford (нынешний Стратфорд)[519]; но многие названия, помимо простого упоминания о переправе, отражали ее важные особенности: сложность/простота брода, его проходимость/непроходимость в определенное время года[520], даже характер русла[521]. Эти свидетельства систематического устного картографирования густой сети троп, дорог и судоходных рек показывают, что горизонты обитателей послеримской Британии были шире, чем можно предположить. Топонимы — настоящий кладезь различных сведений, а их тщательный анализ — одно из главных достижений исследователей раннесредневековой Британии.
И бритты, и их англоговорящие наследники использовали множество слов для описания очертаний холмов и долин: холмы с плоской вершиной, плавно переходящей в склоны, которые по мере спуска становятся либо более пологими, либо более крутыми (—ofer или —ora); большие округлые холмы (—beorg); холмы, поросшие лесом; долины с отвесными склонами и долины в форме чаши; узкие ущелья; а также особые места, где водились выдры, волки, лисы или гуси. Там, где пролегали привычные морские пути, заметные с воды береговые ориентиры получали описательные названия, помогающие морякам их опознавать. Топонимы сообщали о местах, очищенных от деревьев (—leah), и о заросших кустарниками пустошах, о лесах, где по осени кормились свиньи (bœr-), о поселениях по берегам рек, где корабельщики могли найти помощников для волока или выгрузить свои грузы (—hyth). Леса и рощи (обычно — wudu) описывались самыми разными способами: это могли быть маленькие леса (—bearu: например, Багбеар (Bagbear) в Девоне — «лесок с барсуками»); специально поддерживаемые вырубки (—grœfe, как во многих названиях, заканчивающихся на — grove); леса, расположенные на склоне (—hangr: например, Моггерэнгер (Moggerhanger) в Бедфордшире); леса, растущие узкой полосой (—sceaga: например, Уизеншоу (Wythenshaw) в Чешире) или состоящие из деревьев одного вида (—holt: Бёрчхолт (Bircholt) в Кенте — «березовая роща»). Обширные лесистые плоскогорья, труднопроходимые, таившие угрозу, описывались словом wald или weald.
Названия поселений часто говорили об их местоположении и степени доступности — то есть о наличии или отсутствии ведущих к ним дорог. Названия, заканчивающиеся на — strœt, практически всегда относились к поселениям на римских дорогах, на — peth или — weg — к поселениям на местных или дальних дорогах соответственно; корень — anstig или названия типа Эйнсти (Ainsty) означали крутую дорогу, которая будет сложной для тягловых животных, впряженных в телегу или повозку. Более крупные поселения, местные центры, где можно было найти приют на ночь или что-то отремонтировать, часто имели в названии корень — tun; некоторые топонимы содержали указания на отдаленность (например, Стэнхоуп (Stanhope) в графстве Дарем — «далекое каменистое место»). Корень —ecles — от латинского ecclesia (церковь), — встречающийся в некоторых названиях, говорит о том, что бриттская церковь с говорящей на латыни паствой просуществовала до раннего Средневековья[522], тогда как названия с корнем — wicham (содержащие латинский элемент vicus[523], например Уикен-Бонхант (Wicken Bonhunt) близ Грейт-Честерфорда в Эссексе) указывают на то, что поселение, идентифицируемое как римское, существовало здесь и в более поздние века[524].
Невозможно сказать, сколько топонимов из многих тысяч названий, сохранившихся в обширном корпусе документов земельной переписи 1086–1087 годов, получившем наименование «Книга Страшного суда», восходят к V или VI векам. Только 224 топонима сохранились в источниках, относящихся к периоду ранее 730-х годов, когда Беда писал свою «Церковную историю»[525]. Подавляющее большинство известных нам ранних топонимов сохранились в грамотах, фиксирующих дарения церквам и монастырям, и относятся к местам, связанным с деятельностью церкви. До прибытия первой христианской миссии в конце VI века они могли вовсе не существовать или называться иначе. Также среди самых ранних топонимов очень мало названий, заканчивающихся на — tun: похоже, они стали появляться лишь начиная с середины VIII века. Некоторые названия, особенно имеющие бриттские или латинские корни (например, — funta (источник, родник) в топониме Чалфонт (Chalfont), можно отнести к периоду как до, так и после 400 года; другие, с корнями —leah (лес, лесной выпас или вырубка) и —ham (хутор, двор), достаточно широко представлены в источниках до времен Беды, и потому их можно считать ранними. Многие названия, описывающие дороги или придорожные поселения, вероятно, относятся к периоду после VII века, когда короли, их домочадцы и воины, а также торговцы и церковники начали активно странствовать по Британии. Историки не могут с уверенностью сказать, продолжали ли жители Британии использовать римские дороги после 400 года, или они были заново открыты и восстановлены в позднейшие времена, когда по ним стали перемещаться англосаксонские короли и торговцы: в этот период римские дороги получили название herepath («дорога, пригодная для войска»). Но сложно представить, что современники Гильды и Патрика (который в конце концов смог добраться домой из Ирландии или Галлии) не пользовались римскими или даже более древними дорогами — вроде Икнилд-Уэй или Риджуэй.
Исследователи топонимики, по вполне понятным причинам, принимают как аксиому то, что древнеанглийские названия селениям и элементам природного ландшафта дали германские поселенцы, которые, исследуя новые земли, как бы наносили новый узор на уже существующую канву бриттских, латинских, пиктских и ирландских названий. При этом мы не знаем, какой процент среди древнеанглийских названий составляли переводы более ранних местных топонимов, а какой — придуманные заново. Лучшим примером названия, изменявшегося в ходе столетий, в том числе и по смыслу, служит Йорк. Caer Ebrauc (на бриттском — «город тисового дерева») стал латинским Eboracum, затем Eoforwic (на древнеанглийском — «торговое поселение кабана»: видимо, привыкшие к английской речи уши услышали eofor («кабан») вместо eburos («тис»), а потом уже превратился в древнескандинавский Yorvik. Иссиня-черные реки, протекающие по торфяникам, назывались на бриттском Dubhglas; это слово превратилось в Divilis, и в итоге мы получили название Девилз-Уотер (Devil’s Water, «дьявольские воды»). Многие тысячи названий были забыты или сохранились только как местные имена полей, рощиц или хуторов.
Идея полной смены географических названий после прибытия чужеземных поселенцев не нравится археологам, которые не видят свидетельств этнической миграции такого масштаба. Подобное расхождение в интерпретации данных может возникнуть по нескольким причинам. В первую очередь, судя по указаниям Беды, даже в его дни, когда доминирующей версией прошлого стал нарратив твердого и добродетельного англосаксонского христианства, многие поселения все еще имели по нескольку названий на разных языках: чаще — на английском и бриттском, порой — на латыни или ирландском языке