duces bellorum — и вечное спасение, и успехи на поле брани. Епископы были мастерами социального церемониала и умели организовывать впечатляющие религиозные празднества. Они решали богословские споры и наставляли в добродетели, — но, выступая в роли носителей власти как покровители своей паствы и зачастую как собственники земельных владений, они вели себя (и воспринимались) как предводители комитатов. Именно этим объясняется и отношение Этельберта к Августину в 597 году, и уверенность англосаксонского книжника Альдхельма, что сторонники Вилфрида будут вести себя как дружина вождя в изгнании, и то, что Герман во время визита в Британию с легкостью взял на себя военное командование.
Однако в христианстве всегда существовали и маргинальные рефлексивно-интеллектуальные течения, — начиная с гностиков и пелагианцев и заканчивая отшельниками Синайской пустыни. Антоний Великий, галльская паломница Эгерия, святой Бенедикт Нурсийский — все они, по примеру Христа, проведшего 40 дней в пустыне, жаждали уединения, богопознания и простой жизни, следуя по стопам апостолов и других посвященных. В Западной Европе представителем этого направления был святой Мартин, против воли ставший епископом Тура и в конце IV века основавший монастыри в Лигуже (департамент Вена во Франции) и в Мармутье на Луаре напротив Тура. Ирония судьбы заключается в том, что у отшельников, живших праведной аскетической жизнью, появлялись ученики и последователи, а также богатые покровители, жаловавшие им земли и богатые дары: волей-неволей отшельники превращались во владетельных господ.
Гробницы отцов-пустынников и отшельниц становились религиозными центрами, привлекавшими множество паломников, ищущих исцеления у святых мощей. Церкви, возникавшие рядом с этими святынями, обогащались и часто превращались в крупные монашеские общины, богатые и не отличавшиеся строгостью нравов, — воплощение всего того, от чего пустынники бежали. Устав общежитийного монашества, составленный святым Пахомием (ум. предположительно в 348), ранее служившим в имперской армии, во многом воплощал в себе идеи воинского братства: монастырская община представляла собой словно некий духовный военный отряд[646]. Во времена святого Иеронима (предположительно 347–420) городские церкви привлекали также состоятельных покровителей, в том числе многих женщин, вроде тех богатых христианок, которые даровали роскошную утварь церковной общине в Уотер-Ньютоне, или модниц, вызвавших гнев женоненавистника Тертуллиана. Противоречия между благонравием и выгодой, духовным авторитетом и мирской властью возникали в жизни любой общины, провинции и народа, где христиане играли активную роль. Парадоксально, что социальный контракт христианской королевской власти и церкви на Британских островах был заключен во второй половине VI века благодаря усилиям монахов, в то время как иерархичная диоцезная церковь не сумела использовать свои связи с королями.
Святым приходилось удерживать шаткий баланс между духовной независимостью, традиционными религиозными обязанностями и взаимодействием с властителями[647]. Патрику пришлось защищаться от обвинений в том, что он принимал неподобающие дары или брал плату за рукоположение, а его взаимоотношения с королями свидетельствуют, что он проповедовал среди элиты[648]. Гильда припоминает библейского грешника Симона Волхва, обвиняя своих современников-епископов в том, что они покупают сан у тиранов[649]. На самом деле эти священнослужители — часть достаточно хорошо реконструируемого церковного ландшафта конца V и начала VI века. Если в сочинении Гильды вынести за скобки обвинения в лицемерии и продажности, то нашему взору предстанет живая динамичная картина церковной структуры. Епископы и другие священнослужители борются (недостойными способами) за посты в церковной иерархии; паства заполняет церкви; имеются школы; проповедники учат милосердию к бедным, а паломники посещают гробницы мучеников. По косвенным указаниям можно понять, что существуют мужские и женские общины, живущие по монашескому уставу, и кто-то даже отправляется в святые земли за божественным озарением[650].
Помимо описаний Гильды, у нас имеются и материальные свидетельства жизни (и смерти) некоторых церковных иерархов и кого-то из их привилегированной паствы. Путешествуя по древним землям Уэльса, Юго-Западной Шотландии и бывшей Думнонии, можно прочитать их имена, высеченные на латыни и иногда ирландским огамом на надгробиях, удивительно похожих на доисторические каменные скульптуры, — словно надписи на обломках изваяния Озимандии, «царя царей» в сонете Перси Биши Шелли. В церкви Святого Хивина (St Hywyn) в Абердароне на полуострове Ллин можно видеть надгробные памятники VERACIUS PBR HIC IACIT[651] и SENACUS PRSB HIC IACIT DNEM FRATRUM PRESBYTER[652][653]. Среди ностальгически-зеленых холмов полуострова Ринс-оф-Галлоуэй на древнем кладбище у ныне пустующей церкви в Киркмадрине (Kirkmadrine) есть памятный камень с отбитым краем, символом хи-ро в круге и надписью SCI [Sancti] FLORENTIUS; другой камень, тоже с источенными временем краями, украшен крестом, вписанным в круг, и надписью HIC IACENT SCI ET PRAECIPUI SACER DOTES IDES VIVENTIUS ET MAVORUS[654]. Очевидно, что эти люди были образованны, знали латынь и входили в диоцезную иерархию, аналогично тому, как это было в Галлии и других областях на континенте, тогда как имеющиеся на многих памятниках надписи огамом свидетельствуют о прочных языковых и культурных связях с Ирландией. В Уэльсе также есть множество памятников со схематичными крестами, кроме того, за последние несколько десятков лет археологи обнаружили целый ряд предположительно ранних церквей и кладбищ[655]. Чарльз Томас во время раскопок на острове Ардуолл (Ardwall) в заливе Уигтаун в Галлоуэе обнаружил несколько захоронений рядом с остатками ранней деревянной молельни, на месте которой впоследствии была построена каменная церковь, предположительные остатки святилища из каменных плит и фрагмент переносного каменного алтаря[656]. Подобные ранние святилища обнаруживаются по всему берегу Ирландского моря вплоть до островов Силли на юге. Обитавшие в этих местах самоотверженные анахореты избрали суровую отшельническую стезю, но даже их образ жизни не шел ни в какое сравнение с почти самоубийственной аскезой пустынников, размышлявших о смертном и божественном, вдыхая просоленный воздух на скалах островка Скеллиг-Майкл (Skellig Michael) в 11 километрах от побережья графства Керри.
Надгробные памятники с именами людей, хотя и не имевших сана, но, видимо, принадлежавших к землевладельческой христианской элите, также встречаются по всему западу и северу Британии. Ни один не датируется периодом до падения Западной империи. Интересно, что в Центральной и Восточной Британии христианские памятники раннего периода с латинскими надписями не найдены[657]. Похоже, что к концу V века в центральных районах бывшей провинции диоцезная церковь перестала существовать. Это не значит, что христианские общины и сообщества с монастырским укладом исчезли, но пока археологам не удалось обнаружить их следы или найти определенно христианские захоронения и строения[658].
Топонимы, особенно содержащие элемент Ecles- (от лат. ecclesia), а в Уэльсе и Корнуолле — Llan- или Lan-[659], указывают на то, что христианские общины вписывались (возможно, весьма причудливым образом) в общий ландшафт территориальных владений в регионах с преобладанием бриттского языка и субримской культуры. Большие организованные христианские общины, скорее всего, существовали в Гластонбери-Тор, Лландо и на острове Келди, а также в других местах — там, где умерших хоронили в длинных каменных саркофагах на больших кладбищах: в частности, в Южной Шотландии, где, по мнению Чарльза Томаса, сохранилась диоцезная церковь, как в Уэльсе и Корнуолле[660]. Группы надгробий с латинскими надписями в Абердароне и Ллангиане на полуострове Ллин, в Киркмадрине и Ллантрисанте в Гламоргане, возможно, свидетельствуют о том, что в этих местах существовали небольшие монастыри[661]. В некоторых позднеримских виллах, таких как Фросестер, Чедуорт и Хальсток, предположительно имелись домашние церкви: видимо, некоторые землевладельческие семейства предпочитали служить Богу приватно. Количество небольших поселений в Корнуолле и Северном Уэльсе, носящих имена малоизвестных святых, наводит на мысль о том, что семьям элиты было положено иметь под покровительством собственного святого или святую[662]. Если на востоке богатство и статус ассоциировались с отказом от всего римского, принятием нового языка, пышными погребальными пирами и пестрыми «германскими» украшениями, на западе и на севере могущественному достойному властителю полагалось быть покровителем святого, или церкви, где находились его мощи, или его общины. Нередко такие местные святые были членами семьи властителя: те самые аскеты и паломники, которых высмеивает Гильда. Подобный способ утверждения своего благочестия и власти вряд ли мог удостоиться большего, чем краткая сноска на полях истории, если бы не сыграл ключевую роль в интеллектуальной революции, которая привела к возникновению новой формы власти в VI–VII веках