етил.
Впервые встретились мы с ним на Беговой, в «Красной звезде», году в 1983-м. Запомнился он молодым, подтянутым подполковником. Дежурил по номеру, был чрезвычайно занят и на беседу у него времени не хватило. «А, детка, это вы», – протянул он артистично, и, показалось, вяло свою руку в приветствии.
Через семь лет меня неожиданно призвали в «Красную звезду», и тогда он уже проявил ко мне интерес. Ему, похоже, было приятно, что однополчанин пишет о Ракетных войсках. Никогда со мной праздно не заговаривал, но, как выяснилось, за публикациями следил и даже радовался, представил с гордостью уважаемым им и мною Алексею Петровичу Хореву и Юрию Тарасовичу Грибову: «Это наш посткор по Ракетным войскам». И глаза его при этом просто искрились.
Помню, как провожали Беличенко по случаю увольнения в запас на заседании редколлегии, куда он пришёл по форме. Отдел поэзии и литературы, возглавляемый им более десятка лет, сократили, посчитали в чумовом 1992-м году, что он в новый облик газеты не вписывается, обидели его этим – Беличенко и написал рапорт. К тому же он, полковник, демократично избранный председателем офицерского собрания редакции, чем очень гордился, не мог терпеть то обстоятельство, что офицерами «Красной звезды» стала «править» женщина, в качестве заместителя главного редактора.
Через несколько лет он вернулся в газету, потому что жить без неё не мог. Мне часто говорил: «Не уходи, «Красная звезда» – это непотопляемый авианосец. Это наша газета». Стал обозревателем, писал тонкие, глубокие очерки, публицистику, выступал с оригинальными литературными заметками, историческими зарисовками.
Как-то подошёл и попросился в командировку: «Отбатрачу, не волнуйся. Давно в гарнизонах не был, тем более в Ракетных войсках». Раньше, при погонах, не просился, потому как связанный секретами мог лишиться возможности бывать в заграничных командировках. А тут и времена изменялись: нас уже секретоносителями не считали, да и сам он в заморские края не рвался. К тому же увидел (позднее признался), какая дружная команда у нас подобралась – признанный «боевик», добрая и цельная натура Геннадий Миранович, наш любимец, совсем юный Александр Богатырев, деятельный и инициативный Игорь Детинич. И вписался он в неё сходу. Я был «вождём», Геннадий «командиром», Александр «капитаном» (и это соответствовало истине), а Беличенко, конечно же, «мэтром» (что тоже было верно, он и не опротестовывал это имя, посмеиваясь в усы). Десятки гарнизонов, все ракетные армии посетили мы с этой великолепной краснозвёздовской бригадой, даже писать сообща научились, подлаживаясь под стиль друг друга. Единомыслию (по принципиальным вопросам) учиться нужды не было: понимали друг друга с лёту. Какое же это было счастье – совместно работать и приятельствовать! Разные по возрасту, темпераменту, опыту жизни и стажу в журналистике, мы легко находили общий язык и доверяли друг другу. Спасибо главному редактору, что он почти никогда не препятствовал нашим дальним поездкам в гарнизоны, прекрасно понимая, что по приезде будут серьезные, интересные очерки и репортажи. Спасибо прежде всего ракетчикам, которые нас принимали. Как правило, командировочный фонд в редакции в то время был скуден, и «принимающая сторона» житейские заботы брала на себя. Поездки эти были праздником души для нас, и, хочется надеяться, для ракетчиков тоже. Встречаясь с ними, заряжались энергией этих основательных и надёжных людей. Друзей мы в поездках обрели много.
Поэт, писатель, журналист «Красной звезды», ветеран дивизии Юрий Беличенко
Ракетчики стали свидетелями успеха его глубокой литературоведческой книги «Лета Лермонтова» (никто тоньше Беличенко не напишет об этом русском поэте-воине), самого лучшего сборника его стихов, на мой взгляд, – «Арба». Вышел он при его жизни, щедро раздаривал Юрий Николаевич книгу друзьям и почитателям. Недоедая порой, он свои книги в издательстве ещё и выкупал, чтобы нам дарить. В договоре не прописывал количество авторских экземпляров, а там не подсказывали. Я его долго журил за это: только стихи хорошие писать можешь… Не зря я ругался: здоровье у него барахлило, и он чувствовал это, без конца говорил о грустном. Средств на лекарства и на неизбежную, как выяснилось, операцию, понятно, не было. Хорошо, нашлись добрые люди и в редакции, и в госпитале, и проблема была снята. Однако, полный надежд, после выписки протянул он недолго.
Большая часть тиража поэтической книжки так и осталась нераспечатанной в кабинете. И мы уже с Ольгой Юрьевной Ермолаевой, женой, поэтом и верным другом, «несли в массы» сборник большого русского поэта Беличенко, которого в одночасье потеряли. Тромб выстрелил, как пуля, в сердце. И упал наш могучий Беличенко по дороге в «Красную звезду» ранним морозным утром 8 декабря 2002 года, в ста метрах от дома. Эх, Юра, а ведь ещё в пятницу, встретившись как-то по-особому тепло на этаже, мы мечтали об очередной командировке в дальний гарнизон!
Поэзия однополчан
Стихи, которые украшают сборник, принадлежат перу нашего однополчанина Юрия Николаевича Беличенко. Он один из первых ракетчиков, который в 1960-е служил в Гвардейске, а много позже стал известным поэтом, четверть века возглавлял отдел литературы в Центральной военной газете страны «Красная звезда».
Юрий Беличенко
Как первая любовь – ракетные войска!
Я край один запомнил наяву,
Где ветры примерзали к рукаву,
Где пять домов, глядящих на восток,
Составили военный городок.
Там пахла торфом талая вода.
Оттуда жёны рвались города.
Но даже до районного села
Там ни одна дорога не вела.
Снегами до бровей запушены,
Там слушали движенье тишины,
Оберегая эту тишину,
все наши жизни слитые в одну.
Мне кажется порой, что в том снегу
К своей ракете я ещё бегу,
И времени отрывистый отсчёт
В обратном направлении течёт:
«Четыре», «Три»…» Движения точны.
Всё круче натяженье тишины.
Последний раз звучит сигнал «Готов!»
И все мы там, у пультов и щитов,
И этот снег, и тёмные леса
Уже – прифронтовая полоса.
Рука – ключ. И холодно в груди.
И жить прожить – не поле перейти.
Остался шаг…
Но вот издалека
Даёт «Отбой тревоги» комполка.
И время поворачивает бег.
И тает снег. На куртках тает снег…
Прекрасны вы, встающие с утра
На зов станка, валторны и пера
Прекрасны вы, встающие в ночи,
Чей зов – приказ, чьи руки горячи!
Прекрасны вы, лесные хутора.
Тропа домой. И варежки нора.
Поляна звёзд. И эта тишина,
В которую Земля погружена…
…………………………………..
Невидимы для глаз,
Как подо льдом река,
Оберегают нас Ракетные войска.
И дома, и в пути, и в ливень, и в пургу, –
Не надо забывать, что мы у них в долгу.
У тех. Кто городов не строит на Земле
И к звёздам не летит на звёздном корабле,
Не вспашет борозды и не напишет книг.
Иная их судьба.
Иная цель у них.
От городов вдали,
От праздников вдали
Их чуткая рука на пульсе у Земли.
Я помню, как у схем, когда в глазах серо,
Нам снились наяву театры и метро,
Как пили в Новый год не водку, а чаёк,
У стартовых кругов дежуря свой черёд.
Как ладили очаг на воинских харчах,
И небо, и детей носили на плечах.
И в сотни рук сильней была моя рука.
И личная судьба – была судьбой полка.
В лесной глуши дороги заросли…
В лесной глуши дороги заросли,
Поляны ржи болеют васильками.
Здесь облака доходят до земли,
И смотрят окна вровень с облаками.
Я здесь живу от городов вдали
В зелёном царстве веток и крапивы
Без нежности твоей себялюбивой
И без твоей расчётливой любви.
Я здесь живу. Любовь моя во мне
Ещё горит. Неспешно каменея.
Ночные существа кружат над нею,
Не опаляя крыльев на огне.
Я позабыл, что город далеко.
Вокруг меня шумят леса живые.
И без тебя за много лет впервые
И радостно. И больно. И легко.
«Сосновый край. Гнездовище озона…»
Сосновый край. Гнездовище озона.
Как молоды мы были, чёрт возьми!
Тугая тишина запретной зоны.
Армейский быт. Подъёмы до восьми.
По вечерам, – подобные забаве,
Таинственные приступы хандры,
Когда находишь в строевом уставе
Записку от влюблённой медсестры.
Над нашим лесом аисты летали.
Густели хаты дальнего села.
И помнили старшинские медали
Истории державные дела.
История… Ты в нашем представленье
Командовала с вышки смотровой
Оттаиванием и оледененьем
Многострадальной карты мировой.
Откуда знать, пока тротил крылатый
Не запоёт и не качнёт весы,
Что в нас самих, отсчитывая даты,
Уже стучат истории часы?
Что по её прямому предписанью,
Согласному с приказом старшины,
Нам ночью доверяется в охране
Лесной квадрат всемирной тишины.
Что, близостью к истории возвысясь,
Покусывая ручку, как школяр,
Наш ротный писарь, штатный летописец,
Ведёт на нас взысканий формуляр…
Уже планета электронным ухом
К шуршанью звёзд была устремлена.
На борозде, пробитой Звёздным Плугом,
Уже всходили наши имена.
Но нам ещё казалось время личным,
И, заглушая звёздные миры,
Смущённо пахли мылом земляничным
Загадочные руки медсестры…
Ракетные заставы. Поэма
Хлеб по норме, чай по мере,
злое курево «Прибой»…
Капитан Бобров Валерий,
разлучились мы с тобой.
Не спросив на то согласья,
Нас военная страда подняла
И в одночасье развела кого куда.
А когда-то… Помнишь это?
В точке, заданной страной,
Мы служили при ракетах
За оградою тройной.
Бомбардирами стояли,
Опускаясь в бункера,
С фитилями при запале,
Водородного ядра.
…..
И подначек не боялись.
И подначивать могли.
И хотя текли в секрете
Наши жизни и дела,
Но история, столетья,
Через эти жизни шла.
Мы о том не говорили,
Но могу сказать сейчас:
Мы историю творили,
И она творила нас…
В дождевые наши дали
Не спеша из «горних сфер»,
Наши жёны прилетали
«После дождичка в четверг».
Но судьбу не выбирая,
Мы могли от всей души
Предоставить им для рая
Разве только шалаши.
Словом, были основанья
Сомневаться и скучать,
И науку расставанья
По уставам изучать.
А ведь как они учили,
Мой надёжный капитан:
Предписание вручили –
И берись за чемодан.
И наяривай с размахом
Через гати и леса.
На маршрут неделя с гаком
На прощанье – полчаса.
И – разматывай движенье,
Пораскинув головой,
Как попасть в расположенье
Новой части войсковой.
Поначалу выйдешь за лес –
И окончится тропа
(чтобы мёдом не казались
Офицерские хлеба).
Добредёшь через овраги
До дороги грунтовой –
И опять на личной тяге.
Повезёт – на гужевой.
А когда автобус хилый
Подрулит к тебе «с небес» –
Ты поймёшь, какая сила
Есть технический прогресс!
И задумываясь мало
Об изменчивой судьбе,
Доберёшься до вокзала,
А потом и до купе.
Там пожалуйся для вида
Будто что-нибудь болит
(чтобы ехать «инкогнито»,
как начштаба говорит).
И вкушай неутолимо
Романтические сны.
Иль гляди, как мимо, мимо
Промелькает полстраны…
Не о войнах мы мечтали –
Детство отдали войне.
И ракетчиками стали
Не по собственной вине.
Собирали нас по нитке:
От воздушного винта, из подплава,
От зенитки, из студентов иногда.
И не ведали мы даже –
Ветераны подтвердят, –
Что такое служба наша,
Как и с чем её едят.
Что её одним лишь пылом
Не осилишь на «ура».
Наше время тоже было
Трудновато для пера.
На семь с улицы малявок –
Три вернувшихся отца.
Хвост людей у хлебных лавок,
Не имеющий конца.
И химический, несводный,
Чтобы помнился верней,
На ладони номер потный
Очерёдности твоей.
На морозе не ослабни –
Потолкайся для тепла.
Что-то стёганка озябла,
А ведь тёплою была!
Надевал её на вырост,
А, глядишь, уже тесна.
Видно, в очереди вырос,
Пока двигалась она…
Так вот все мы год за годом
Вырастали на ходу
Между школой и заводом.
Без коврижек на меду.
Без одёжек заграничных,
Без картинных галерей.
С очень ранним, очень личным
Чувством взрослости своей.
И пускай ещё носили
Мы отцовские штаны –
Примерялись к нашей силе
И гектары целины,
И энергия урана,
И плотин бетонный вал,
И глубины океана,
И космический штурвал.
Как составы вагонеток,
Грохотали эти дни.
На руках у пятилеток
Были ссадины видны.
Эти руки уставали
У мартена и руля
И хлебами засевали
Битвы минные поля,
И поля давали всходы.
И, спасённые в беде,
Всё уверенней народы
Шли по нашей борозде.
Но, не зная угомона,
Раздуваясь с похвальбы,
В огородах Пентагона
Зрели страшные грибы.
Содрогаясь от озноба,
Водородный белый дом
Опоясывал Европу
Атлантическим кнутом.
Он, ничуть не сомневаясь
В том, куда идут часы,
Положил ракетный палец
На всемирные весы.
Чтобы дать ему открыто
Отрезвляющий урок,
Нам нужна была защита.
И притом – в кратчайший срок.
Чтобы люди осознали,
Что Земля невелика…
Для того и создавали
Нас, Ракетные войска.
Не манили нас наградой
Боль у всех была одна:
Вновь война стояла рядом,
Очень страшная война…
Наши планы и любови
Подчинив своей стране,
Мы щитом, готовым к бою,
Преграждали путь к войне.
И ученьем, и стараньем,
Чтобы двигаться верней,
И своим образованьем,
И настырностью своей.
Не подушкой в изголовье –
А тяжёлой стопкой книг.
Кое-кто своим здоровьем
Надо вспомнить и о них.
И тому труду порукой
Были скрытые от глаз
И заводы, и наука,
Что работали на нас.
И копейка трудовая,
что – пока ещё бедна –
И с войны недоедая –
Выделяла нам страна…
А вокруг – леса безлюдны.
У палаток – волчий след.
И зимой с дорогой трудно.
И весной дороги нет.
Обживали в полной мере
Те неближние края
Кто пораньше, как Валерий.
Кто попозже – так, как я…
Выметая хлам лежалый,
Этот век нам угодил.
Он пожизненно, пожалуй,
Всех за парту усадил.
Он спешит за новым знаньем.
И, от скорости устав,
Словно кровь, образованье
В нём меняет свой состав.
Сомневается в основах.
С оборотной стороны
Перемеривает снова
Пифагоровы штаны.
И, предвзятости гонит ель,
В их классической пыли
Он находит, извините, то,
что греки не нашли.
Если время проворонишь –
Век добавки не даёт.
Так Воронеж не догонишь,
Когда поезд отойдёт.
Вот и я лихим манером –
Чтобы ромбик напоказ –
В полк приехал инженером,
А приехал… в первый класс.
И признаться, поначалу
Ошарашенному мне
Неуютно как-то стало
В той неведомой стране.
Я ведь мыслил современно:
Думал, что мне генерал,
Если я почти мгновенно
вычисляю интеграл?!
Не напрашивался вроде.
Мне сказали: «Помоги!»
Так зачем при всём народе
Репетировать шаги?
Я от службы не спасался
Под заснеженной сосной,
Но насилием казался мне
Порядок уставной.
И когда бывал разбужен,
Я обиженно ворчал,
что устав тому не нужен,
кто училищ не кончал.
Мол, попозже не могли бы?
У меня – дела свои…
Как же были терпеливы,
Вы, товарищи мои!
За окном синица пела.
Время двигалось. Вода
Подо льдом в реке кипела,
Не распаивая льда.
Я смотрел, как на опорах
Бились снежные крыла,
И мерещился мне город,
Где акация цвела.
Вот тогда без фанаберий
По-военному суров,
Подошёл ко мне Валерий
И представился: «Бобров».
Ах, Валера, мой учитель,
Мой ракетный командир,
Схем печатных попечитель,
Мной заученных до дыр!
Я и нынче эти схемы
Начерчу в кромешной тьме –
Сотня стрелок на замете,
Двести лампочек в уме!
Говорю тебе без лести,
С уваженьем говорю:
Штатный свой порядок действий
И в могиле повторю.
У тебя стальные нервы.
Ох как ты меня пытал!
Где проверка? Нет проверки.
Нет сигнала. Где сигнал?
А когда сбиваясь с роли,
Поминая чью-то мать,
Ты язвил: «Да вам бы в поле –
Пистолетиком махать!»
Ныли руки, еле живы.
Смутно теплилась душа.
Словом, было не до жиру,
Не до звёздного ковша.
Через месяц, зол и жилист,
Он заметил мне впервой:
«В нормативы уложились.
Ты, похоже, парень свой».
Не везут туда составы,
Самолёты не несут,
где ракетные заставы
Службу скрытную несут.
И в заснеженном урмане.
И в заоблачной пыли.
И на море-океане.
И в глубинушке Земли.
День и ночь они на старте,
Так что лучше их не трожь!
Но на самой точной карте
Этих точек не найдёшь.
И хранятся те заставы –
Их порядок номерной –
Только в памяти державы,
Словно в книжке записной.
Мы для них – уже преданье.
Там сейчас иной народ.
Ведь и техника, и знанье
Ох, как двинулись вперёд!
Всё у них по полной мере:
И квартира, и семья.
Нам с тобой они, Валерий,
Вроде как бы сыновья.
Но стоят при том же деле.
И душою – не новей,
Потому что у идеи
Не бывает сыновей.
Потому что у идеи
Есть бойцы. И нету слуг.
Потому что перед нею
Все без званий и заслуг.
Но покуда есть живые –
Будет вновь она крепка
Ибо все мы – часовые
У знамённого древка.
Иногда дорогой древней,
Пробуждаясь ото сна,
Как девчата из деревни,
Навещала нас весна.
Помню: небо голубеет,
Снег под соснами рябой.
На дежурстве по неделе
Ты да я, да мы с тобой.
На стене – макет панели.
Две кровати под сукном.
Две фуражки, две шинели.
И – малинник подо окном.
И, как сеть, забросив память
Через много-много лет,
Я попробую представить
Твой классический портрет.
…И напомнит службу нашу,
Где не только воду пьют.
Где за каждую промашку
По две нормы выдают.
Где комбат, на слово скорый,
Приговаривал шутя,
Что Боброву до майора –
«Як бобру до мидвидя».
Не любил ты громов медных.
Не спешил «попасть в струю»,
Но имел в делах ракетных
Точку зрения свою.
Говорил мне не случайно,
Что тому легко служить,
Кто под носом у начальства
Научился мельтешить.
Страсти к рифмам не имея
В эмпириях не витал.
И роман Хемингуэя
Как инструкцию читал.
Без друзей не оставался.
Без театров не скучал.
Не уверен – сомневался.
Виноват – так отвечал.
Но весьма суровых правил
Был в вопросах уставных.
И на службе службу правил
Без мечтаний отпускных.
Словом, если знать заране,
Что меж прочих трудных дел
Есть ракетное призванье, –
Значит, ты его имел.
А ещё любил ты споры
О посредственном кино.
О достоинствах мотора.
О товариществе… Но,
Неожиданный и строгий,
через два десятка лет
Прозвучал сигнал «Тревоги» –
И рассыпался портрет.
Разлетаются постели.
Руки в прорезях рубах.
Подлетают две шинели.
Две фуражки – на чубах.
Штора падает,
Собою загораживая свет.
Снаряжённую обойму
Загоняю в пистолет.
С поворота, без разбега
Вылетаем на крыльцо,
Умываем горстью снега
Запотевшее лицо.
В повинующемся теле
Лишь одной тревоги власть;
«Может, всё на самом деле?
Может, вправду началась?»
И, тревогой той гонимы,
Мы бежим в рассветной мгле
По тревожной, по родимой
По единственной Земле.
Включены секундомеры,
Чётче действовать веля.
Прибывают офицеры.
Оживают дизеля.
Прибывают командиры.
В дальний путь снаряжена,
Из утробы капонира
Появляется ОНА.
В ней пульсирует зарница,
Пробуждая ото сна,
Чтоб по ней пошла граница,
Чтоб в неё ушла война.
Чтоб, одной ведомы волей,
Поделились с ней сполна
В этот миг бедой, и болью,
И судьбою, что одна.
Чтобы ей без проволочки
Всё отдать, как на войне, –
Экономно, чётко, точно;
И с другими наравне –
Всё уменье. Всё искусство.
Вдох любой. И шаг любой.
До мгновенья перед пуском.
До последнего: «Отбой!»…
Где же ты, мой суд и память,
Командир мой по судьбе?
Может, новым делом занят,
Что доверено тебе?
Может быть, сегодня вправе
С некой новой высоты
В государственном масштабе
Говорить со мною ты?
В этом есть свои резоны.
А на памяти твоей –
Переезды, гарнизоны,
подрастанье сыновей,
К полигонам путь окружный,
Седины горячий след.
И за ними – служба, служба,
Без которой жизни нет.
Ведь недаром я в столице
Среди людной суеты
Много раз ловил на лицах
Давней юности черты.
Или где-то за Уралом
Обнимался на бегу
С моложавым генералом,
улетающим в тайгу.
Или радовался в ТАССе,
Что услышит вся страна
В государственном указе
Сослуживцев имена.
Это – тоже наши были.
Так уж вышло без прикрас:
Мы Историю творили,
И она творила нас.
Пустозвонам не внимала.
По асфальту не вела.
Мы отдали ей немало,
И она не подвела.
…Мы для вас – уже преданье.
Вы сейчас иной народ.
Ведь и техника, и знанье
Ох, как двинулись вперёд!
Там, снимая все вопросы,
Расслабляться не веля,
Наши старты, наши «Ос» ы[1]
Заменили «Тополя»…