замечал, не различал Воевод, не вел им счету для удобства (например, Мостовик Первый, Мостовик Четвертый, или какой-нибудь еще) — так вот и воспринимался Мостовик существом, продолжающимся вечно и словно бы и неизменным. Даже внешностью своей Мостовики не рознились между собой. Положение передавало в наследство и кровь, и нрав, и внешний облик.
Желтоватое лицо, разделенное серыми от седины усами, недобрый взгляд и неизменно недовольное выражение лица. Показателем настроения Мостовика всегда почему-то были усы. Это были то серые валы между двумя враждебными половинами, то серый кустик посреди обрюзглости, то подвижные гадюки на желтых равнодушных песках.
Всегда, сколько помнили его, Воевода был седым, словно у него никогда не было молодости. Ну, а седой — что святой, с него взятки гладки.
У Мостовика была жена (ниже о ней будет сказано особо), но детей у него не было никогда и вообще Воеводы, кажется, были бездетны, потому-то речь здесь идет о Мостовиках не одного колена, да это и не имеет значения — для нас в данном случае важен не род, а должность, положение, чин воеводский, первоосновой которого было господство над Мостом и мостищанами, охотно тянувшими свою лямку на Мосту при всем том, что приходилось им довольно туго, поскольку они почти каждодневно испытывали на себе суровость Мостовика, а может, и не Мостовика, а государственную?
И может, именно из-за высокой государственности Мостовик обращался с мостищанами безжалостно и немилосердно, жестоко наказывая людей за малейшую провинность, не боясь истребить всех мостищан; легких наказаний он не ведал и не признавал, потому что не от него они шли, а достались по наследству, существовали здесь, что называется, испокон веков.
А наказывали известно как: пороли горемык кнутом, прогоняя их от Моста к Воеводину двору и обратно. Или же сажали провинившегося на клячу, связывали ему ноги под животом коня, пускали так по Мостищу, и каждый должен был что-то швырнуть в этого человека, чем-нибудь ударить его или хотя бы плюнуть в него. А то еще связывали жертву веревками и протягивали под мостом до тех пор, пока человек не начинал задыхаться, а то и вовсе отдавал богу душу. Было еще одно наказание — погружение в воду, но это уже относилось к явлениям тайным. Потому что вообще в Мостище казнили людей всегда тайком, и умерших здесь не хоронили, а незаметно убирали куда-то. Кладбища в слободе не было. Дескать, где-то люди умирают, ну и бог с ними. Пускай умирают. А здесь — нет. Здесь даже слово «смерть» вслух не произносилось — подобным образом как бы пытались избежать ее. Не было речи и о богатстве и бедности. Все считались одинаковыми. Просто мостищане. Воевода? Он тоже при мосте. Выше, мудрее, сильнее всех остальных мостищан и, как более сильный, стоял над более слабыми, опекал их, как опекает старший малых детей. Жаловаться было некому, потому что до Воеводы жалобы не доходили, а если и доходили, то не принимались во внимание. Избежать опеки Мостовика тоже не удавалось никому, спорить также не выпадало. Даже бегством, этим единственным способом протеста и несогласия, здесь никто не решался воспользоваться, потому что у Воеводы Мостовика были договоры во всех землях о выдаче всех перебежчиков и беглецов. Он не принимал чужих, но и своих вылавливал, где бы они ни спрятались. Никто и не прятался.
Чаще всего в Мостище повторялось слово «милость». Старались произносить его так, чтобы чувствовалась в нем теплота, слово это должно было быть ласковым и солнечным, и никто бы не отважился сказать, что чаще всего, быть может, падало это слово на людей каменной тяжестью, давило их, сковывало им каждое движение, начиная с момента рождения и до самой смерти. Ибо милость шла от Воеводы, все должны были быть благодарными только ему за то, что едят хлеб, пьют воду, дышат воздухом, наконец, что живут вообще. Да и то сказать: разве это не высочайшая милость — назначить каждому уже с первого часа его появления на свет определенное место, очертить обязанности, каждый день давать возможность проявлять свои способности, свою удаль, свою рачительность, предупредительность, послушание? На расчистке снега? А хотя бы и так! Каждый, благодаря милости Воеводы, уже и рождается для определенного дела: тот плотником, тот мостовым стражем, этот — присматривать за лошадьми, а тот угождать Воеводе в малейших его прихотях. И если поставить дело как следует, то, видимо, можно достичь такого положения, что послушные будут рождать только послушных, а ты должен следить только за тем, чтобы не пускать в среду своих людей никого постороннего с чужим духом, а своих тоже держать вместе, чтобы не разбежались. Своих не отдадим никуда, и чужих нам не нужно.
Никто не поверил бы, а прежде всего не поверил бы Воевода, а также и ни один из мостищан, что угроза Мосту может появиться не со стороны, что нежеланный и даже вредный человек придет не откуда-то там, а родится здесь, в Мостище. У обыкновенной мостищанской женщины, будет у него такое же детство, как и у сотен людей до него, сызмальства, будет он приноравливаться к тяжелому мостищанскому быту, приучаться к послушанию Воеводе и к благодарному восприятию его милости; вырастет сильным парнем и будет стоять на Мосту, как и все похожие на него мостищанские парни и мужи, а потом…
Но то времена отдаленные, рано еще о них вести речь.
Сказать же, не откладывая на дальнейшее, нужно о том, как именно мостищане достигли большого умения жить возле Моста и вместе с Мостом так, чтобы выполнять благодаря Мосту и значительные государственные обязанности, и просто людские, явные в своей повседневности и скрытые в глубоком значении, ибо нельзя же согласиться с мнением о том, будто мостищане служили только орудием в руках Воеводы или же ими пользовалась судьба или какие-то высшие силы, независимо от их воли и сознания, — были это люди прежде всего, люди свободные — каждый в меру своих возможностей и желаний; могло, правда, показаться иногда, будто настоящая свобода принадлежит одному лишь Воеводе, а на долю мостищан остаются лишь слова о свободе, но навряд ли такие рассуждения следует признать до конца справедливыми. И если последовательно разграничить сознательное от несознательного, нарочитое от непроизвольного, если из однообразного течения обычности выхватить явления и случаи незаурядные, угрожающие, яркие, странные, даже комичные, то мы легко убедимся, что даже такие, казалось бы, ограниченные в своих возможностях и призваниях люди, действуют, подчиняясь необходимости и требованиям, сознательно, самоотверженно, изобретательно и прекрасно, если посмотреть на все это с близкого расстояния и внимательно.
А что же самое привлекательное в их действиях? И где выступают мостищане в самом высоком величии своего духа?
Ясное дело, на Мосту.
И именно тогда, когда они охраняют Мост. Берегут и охраняют.
Иногда можно подумать, будто и родились они, собственно, лишь для того, чтобы встать на страже Моста, и жизнь их — это не что иное, как оберегание, стояние на страже. Вне этого не было для них ничего: ни семьи, ни домашнего очага, ни святыни, ни самого существования. Пока мир был озабочен своими повседневными делами, пока окутывался дремой или был раздираем спорами, пока где-то там страдали, радовались, любили, спали, молились богам, изменяли, геройствовали, — тут не знали ничего, кроме стояния на страже Моста, считая все остальное никчемным, мелким, бессмысленным. Исключительность их положения вызывала зависть, которой их окружали со всех сторон, — никто почему-то не обращал внимания на самоотречение охраняющих мост, никому не приходило в голову, как невыносимо тяжело всю жизнь быть закованным в железную цепь долга, не имея ни отдыха, ни расслабления (ибо разве же человеческая жизнь — это не непрерывный долг и разве она дает человеку хотя бы малейшую передышку?), зато почему-то перечислялись все выгоды, которые давало положение мостищан, и многие стремились пробиться в их товарищество, но поставленные у Моста довольно бдительно и ревниво оберегали свои ряды, ко всем они относились с одинаковой подозрительностью и недоверием. Посторонние люди сюда не допускались, а если и делались исключения, то весьма редко, неохотно, и трудно сказать, чего было больше в таких действиях: точно определенного намерения или, скорее всего, случайности, которая, как известно, чаще всего вторгается в ход событий в мире.
Видимо, именно такая случайность привела в Мостище и Немого. Принадлежал он к той довольно распространенной разновидности людей, которые не имеют угла и самим своим существованием как бы подтверждают, что роду бесприютных никогда не будет изводу, ведь даже в землях, где было людей маловато, почему-то получалось так, что хижин для людей насчитывалось еще меньше, эта же великая земля имела людей огромное множество, из чего уже само собой получалось, что напрасны попытки обеспечить их крышей над головой, и, быть может, это для них было и лучше, потому что они имели перед собой мир широкий, а над собой — безбрежное небо и уже хотя бы в этом равнялись с богом, обо всем остальном не говорим.
Немой прибрел в этот край ниоткуда и должен был бы шествовать себе дальше, воспользовавшись этим Мостом, который мог стать для него переходом к чему-то лучшему, а возможно, и наоборот — к худшему, мостищан это не касалось. Они не знали ни о ком ничего, их не занимало, немой это, глухой, калека или заика, они знали свой Мост, охраняли его, тем самым охраняя себя, прохожие и проезжие нужны были, чтобы лупить с них мыто, а не в качестве предмета для размышлений; ясное дело, самый суровый воин не мог удержаться, чтобы не ущипнуть, а то и прижать в темном закутке какую-нибудь пышную молодицу или дьявольски хорошенькую девушку, которая должна была пройти мимо него, но такие поступки относились здесь также к явлениям бесследным, мимолетным, — все кончалось, все проходило, все пролетало мимо охранников Моста, как вода мимо рыбины и как ветер мимо дерева.
Немой нес на руках девочку. Правда, еще слишком маленькую, чтобы ее ущипнуть, слишком крохотную, чтобы она была замечена самым пристальным глазом стражей. К тому же у прохожего была такая ярость во взгляде, что с ним никто и не стал бы связываться. А раз уж идет, так пускай себе идет, даже без пошлины за мост. И о том, что он немой, тоже никто бы не знал.