Он думал, наверное, что запутанными словесами собьет Воеводу с толку, но не таким был Мостовик.
— Святой жил давно. Много веков назад, — сурово напомнил он.
— А это как считать, и как смотреть, и о каком Николае речь вести, не унимался Стрижак.
— То есть как же? — Мостовик уже помимо своей воли втянулся в эту глупую перебранку, и, видно, сам почувствовал, что это наносит ему ущерб.
— Каждый молвит про свое, а нужно как? — Стрижак поднял вверх палец. — Как сказано в Псалтыре: «Положиша на небо уста свои, и язык пройдет по земле». О каком Николае здесь молвится? О Николае-чудотворце, — «правило веры и образ кротости», — который начал свое святительство в лета царей Диоклетиана и Максимиана — мучителей, а на Никейском соборе, созванном великим царем Константином, много тщания и великую ревность о благочестии показал и сотворил многая чудеса. Хотя перед этим правомерно можно было бы сказать и о Николае-архимандрите Сионского монастыря, муже святом вельми, которому Николай-чудотворец доводился племянником. Или, быть может, о Николае Пинарском, с той самой земли, именуемой Ликия, что и Николай-чудотворец, и тоже святом, ибо ходил в Иерусалим и двери храма сами перед ним открывались? А еще был отец Николай Дамаскин, друг Ирода иудейского и римского Августа, — может, язычник, а может, и христианин? Кто же об этом ведает?
Могли бы мы повести речь и о святых римских папах Николае Первом и Николае Втором. В особенности же Николай Первый, славный вельми тщанием о вере, рекомый «божий атлет», прослышал об отцах наших Кирилле и Мефодии, вытребовал их в Рим, и они пошли туда, но не застали Николая, ибо душа его уже вознеслась на небо.
Или мог бы ты, Воевода, иметь в виду уже и вовсе близкого Николая Святошу, князя черниговского, который прославился в Печерской обители своими деяниями богоугодными?
А раз я знаю про всех Николаев, так что? Встречался с ними или нет?
— Чем докажешь, что встречался? — Для Воеводы, казалось, было не так важно разоблачить пройдоху, как надеялся он, что Стрижак сумеет разоблачить себя и докажет, быть может, не так самому Воеводе, как другим, чтобы узнали об этом в дальнейшем все мостищане; это намерение Мостовика было еще скрыто очень глубоко. Он скрывал его даже от самого себя, никто не догадывался о намерениях Воеводы, не догадывался и Стрижак, который молол языком только потому, что умел это делать легко и, судя по всему, привычно.
— Чем докажу! — чуть ли не пренебрежительно взглянул он на Мостовика. — А хотя бы тем, что знаю все слова святого Николая. А где слова — там и дела. Вот этот человек упрекает меня куском хлеба, а разве не сказано: «Отверзая, отверзи руци твои убогому, да не возопиет на тебя к богу». И пророк Даниил Навуходоносору речет: «Тем же это, царю, пускай будет по душе тебе мой совет: искупи грехи твои милосердием к бедным; вот чем может продлиться спокойствие твое!» Давид же в Псалмах речет: «Счастлив, кто печется об убогих! В день несчастья спасет его господь». Иов же речет: «Приклони ухо свое к нищему, ибо кто дает нищему, не обеднеет». Апостол же Павел: «Кто сеет скупо, скупо и жать будет; а кто сеет щедро, тот щедро и жать будет».
Он наполнил часовенку словами, как горохом, как песком днепровским, никто еще в Мостище никогда не произносил столько слов сразу, да еще перед Воеводой, да еще таких витиеватых и темных в своей сущности. Но Мостовик не мог, ясное дело, вот так просто признать себя побежденным и обескураженным, он степенно откашлялся, пожевал свои пепельно-серые усы, сверкнул желтыми глазами на Стрижака, чтобы нагнать на него еще больше страха, промолвил:
— Не один ты такой. Есть довольно людей, которые знают словеса. А еще?
— Ну ладно, — махнул Стрижак костлявой своей лапой, — ежели хочешь еще, так вот тебе. Святой Николай во всякое время к моему слову прислушивается. Хотя бы и теперь. Святой Николай, взгляни на Воеводу!
Воевода невольно взглянул на икону. Святой укоризненно всматривался в его переносицу так, что даже брови сдвинул вместе.
— И на этих глупцов тоже воззрись! — входя в раж, рявкнул Стрижак.
Подручные Штима переступили с ноги на ногу, стараясь спрятаться за его спиной; Штим подался к своим подручным, они испуганно зашептали: «Свят, свят, свят!» — а святой не спускал с них пристального взгляда, такого ужасающе пронзительного, что казалось, в дверях дыру просверлит, если попытаешься туда спрятаться.
Воспользовавшись переполохом Штима и его подручных, Воевода потихоньку отодвинулся чуточку в сторону, но святой — о диво! — тоже повел глазами следом за Мостовиком и снова уставился в переносицу так, что там даже запекло. Воевода отпрянул уже в уголок, но взгляд иконы настиг его и там, нигде не было спасения от этих полных укоризны, подведенных синяками страдальческих глаз, но самым удивительным, самым огорчительным и страшным одновременно было то, что этими глазами так легко и просто повелевал этот небрежно остриженный проходимец. Убедился в этом не один лишь Воевода, но и его подчиненные, сгрудившиеся у двери.
— Святой видит и сквозь двери, — сказал Стрижак, быстро подскакивая к дверям и вытаскивая из-за них Шморгайлика, который, почувствовав, что тут творится нечто очень любопытное, чего пропустить ему никак нельзя, по своей паскудной привычке подслушивал и подглядывал по возможности. Шморгайлик испуганно хлопал бегающими глазками, он ждал, что Мостовик гаркнет на него, быть может, и покарает за такое святотатство, но Воевода не обратил на своего подлипалу никакого внимания, — так удивил и напугал его этот случайный голодранец.
— Так веришь теперь? — спросил Стрижак.
— Верю, — сказал Воевода, — мне давно хотелось встретить такого человека, как ты. Высокое уважение имею к нашему святому. На нем держится мост, а это не легко. Знаешь, что сказал Николай про мостовых людей?
— Почему бы и не ведать? Сказано им не единожды: «Под рукой Воеводы выстоишь на мосту о всякой поре, без Воеводиной заботы не удержишься там и минуты. Ибо что такое Воевода? Он подобен пласту лучшей земли, которая, будучи наложенной на землю худшую, удобряет ее, как соль, насыпанная на черный хлеб, делает его еще вкуснее и сытнее».
— Лепо, лепо, — Воевода подобрел, никто никогда не видел его добрым, а тут вот пришлось, — но одних лишь слов мало. Нужны еще молитвы. Знаешь молитвы про святого Николая?
— На каждый день и на каждый час знаю. И знаю молитву первейшую для таких, как вы.
— А ну-ка, покажи.
— Святой Николай, спаси нас на глубинах, спаси нас на мели.
— Лепо, но мало, — сказал Воевода. — Коротка сия молитва, а молитва должна быть длинной и хорошо сложенной. Святой далеко. Пока долетят слова к нему — растеряются. Много слов нужно.
— Так я же еще не завтракал, — возмутился Стрижак. — А ты задержал меня здесь, Воевода, голодного и бедного, да еще и вместо того, чтобы подать милостыню, требуешь от меня словес, как от разжиревшего попа.
— К мосту нашему прибрел, должен знать и честь, — напомнил Мостовик.
— Мост — не великий пост, можно и объехать. Да только за мой труд мздовоздаятельный надлежало бы покормить человека перехожего и дать ему хотя бы кружку пития какого…
— Покорми его, — махнул неожиданно для всех Воевода Штиму, — потом пускай Шморгайлик приведет во двор. Идите.
Снова зашевелил губами Мостовик, прикидываясь углубленным в молитву, а его люди, захваченные врасплох такой неожиданной милостью воеводской к ободранному проходимцу, молча двинулись из часовенки следом за Стрижаком, который выскочил первым, не ожидая лишних напоминаний и приглашений, и уже широко шагал огромными ногами по мокрому песку, направляясь к корчме.
Шморгайлик попытался было подсесть к Стрижаку во время трапезы и выспросить хотя бы малость, — он так и сяк подсовывался то под один локоть пришельца, то под другой, заглядывал в его худющую рожу и снизу и с боков, вздыхал, причмокивал губами, щерился в улыбке.
— А может, ты поп? — спрашивал Шморгайлик.
— Отстань, — отталкивал его локтем Стрижак.
— Либо же беглый монах?
— Изыди, слизь!
— Или княжий человек книжный, многоумный?
— Дать бы тебе в харю за твою назойливость!
— Или же лазутчик из чужой земли?
— О мракоумный земнородец! — разъярился Стрижак, но Шморгайлик вовремя пересел с одной скамьи на другую, однако же не прекращая расспросов, — не таким был этот человек, всего в жизни достиг лишь благодаря настырности и въедливости своей натуры, а тут, догадывался он, следует выведать как можно скорее все об этом проходимце, потому что он чем-то пришелся Воеводе по душе точно так же, как недавно понравился Мостовику Немой, но от того хоть вреда никакого не будет, потому что он безмолвен, а этот вишь как распустил язычище, того и смотри, никто не удержится возле Воеводы, всех прогонит, всех заменит.
— У нас так негоже, — не унимался Шморгайлик, — у нас неведомых гонят в три шеи, у нас о каждом все знают. До десятого колена обо всех, начиная с Воеводы. Он тоже не таится перед людьми. Он Воевода. А Штим корчмарь. А я — Воеводин слуга. А тот — охранник моста, а еще другой — плотник. Про всех все знаем. Потому должен отвечать, ежели спрашивают тебя. Ибо…
— Ибо? — уставился в него Стрижак. — Ты сказал: «ибо»! А знаешь ли ты, мракоумный земнородец, что в слове «бог» тоже есть «бо»? А что такое бог? Преблагий всенародитель и премудрый бог отец, бог сын и бог дух святой в трех ипостасях в единой славе и державе и светлости, поклоняем он и явен для всех нас и таинствен бесконечно в своих помыслах сокровенных, болван! Понял?
Шморгайлик, ошарашенный, взопревший и обескураженный глубокомысленной тирадой, испуганно отодвинулся подальше от Стрижака, спросил у него:
— А к Воеводе пойдешь?
Стрижак хитро прищурился.
— Завещают соборы и священные правила по слову божьему: «Повинуйтесь наставникам вашим и покоряйтесь». Или ты не покоряешься?
— Я-то что? — заерзал Шморгайлик. — Я покорный…
— Покорный — вот и дурак, — неожиданно сделал вывод Стрижак, приник к кружке с дешевым питием, долго насыщался, потом сплюнул чуть ли не в лицо Шморгайлику. — Вот уж дрянь!