— Ага, нечистая сила! Понравилось? — Куш-Юр зашагал вперед. — Лучшее место не найти! Будилов — молодец! Вот сюда, направо, поставим каменный домик-моторку. Кирпичи каленые, на пристани пока, перебросим на лошадях… Вот здесь, налево, к яру ближе — почта и телеграф. А вот туда, южнее — радиомачту. Все будет вместе.
— Хорошо!.. — единогласно одобрили мужевцы.
Куш-Юр потребовал, чтобы к новому, 1926 году к приезду Будилова это место очистить, убрать елки, кедры и кусты, снести кочки и выровнять.
— Значит, первым делом надо приготовить место, а потом уже загородить, как водится, Обь и возить лес. — Оглядевшись, Куш-Юр удивился: — Почему я опять не вижу ни Озыр-Митьки, ни Квайтчуня-Эськи? Вот нечистая сила! Яран-Яшка ведь должен был сказать вчера.
— Во-он идут Яшка и Терка, — кивнул Сенька Германец. — Остановились что-то.
— Идите сюда!.. — Куш-Юр увидел у них в руках топоры. — Вот здорово — как раз надо расчистить площадку. Чего же тянетесь-то? А Озыр-Митька да Эська где?
— Юнгу! Нету! — затряс головой Яран-Яшка.
На них были подпоясанные рабочие малицы, а на ногах тобоки.
— И мы тоже работали, да пришлось идти, — буркнул Терка, не глядя ни на кого. — Ну, где расчищать-то? А то уйдем…
— Нет, не уйдете. Сегодня надо расчистить все это место, — указал Куш-Юр.
— А пошто ни у кого топоров нету? И без пояса? И в кисах, а не тобоках? Э-э, так не пойдет, — Яран-Яшка собрался уйти.
— Куда! — закричал Куш-Юр. — Взять топоры нетрудно и переобуться тоже. — Он обратился к народу: — Ну-ка, живо сбегайте за топорами! И переоденьтесь, а то пришли, как на именины.
Все засмеялись, окидывая взглядом друг друга. Но сбегать быстренько не смогут, некоторые живут далеко, да и время подходит что-нибудь похлебать. Могут после обеда расчистить это место.
А когда после обеда собрались сызнова на расчистку, то никого не было от Озыр-Митьки и Квайтчуня-Эськи.
Мелкие кедры, ели и кусты срубили, стащили в одно место и подожгли. Далеко виден костер, в вечерних сумерках он освещал открытую площадку, на которой должна подниматься радиомачта и здание югыд-би.
Глава 12Пеганка-Поганка
Гриш стегнул коня вожжой — ехал он перед Новым годом за последним бревном, обещанным для югыд-би. Карько тянул порожние сани не так резво, угадала теплынь — конец декабря, а прилипают сани, вот и приходится легонько постегивать.
На высоком кедре шевельнулось что-то живое. Видно, белка вышла жировать.
«Ах, не взял пищаль, — подумал Гриш. — И нет Бельки. Вот несчастье-то стряслось у меня…»
Случилось это перед выходом на зимний промысел, поздней осенью. Уже место расчищено для электростанции, и Обь перегорожена, и добыты первые налимы да нельмушки, и подступила пора охоты. Встал Гриш на лыжи, а Бельки нету дома. Он кричать, звать ее. Услышал голос Иуда-Пашки, своего соседа с южной стороны. Тот стоял на своей конюшке, рядом. «Твоя собака сдохла. Валяется у меня в ограде за амбаром. Я собрался на охоту, приманку приготовил для лисиц со стрихнином, вынес на улицу, чтоб заморозить. А ночью сорока-воровка взяла да и уронила. Собака твоя съела дохлую рыбу и сама сдохла. И сорока сдохла тоже. Убери собаку и сороку заодно…»
Иуда-Пашка, черноволосый, черноликий и угрюмый от нелюдимости, был ровесник Петул-Вася. Домина у него громадная, домина-усадьба — с высоченной оградой, крепким тыном. Он считался старовером и боялся, чтоб ненароком не осквернили, не опоганили его веру. Иуда — это не прозвище и не кличка, а имя покойного отца. Иуда-Пашка — значит Павел Иудович. Но в селе большинство людей считали — его зовут Иуда потому, что он иной веры, черный человек, предатель, и остерегались. А Иуде того и надо — не зря построил нераскрываемые, как секретный замок, ограды.
Гриш на чем свет проклинал Иуда-Пашку. Собирался привлечь к суду за убийство Бельки, но остановился — охотникам разрешено было пользоваться ядом.
«Вот несчастье-то, — вздыхал Гриш. — Пропала собака. И умная была — не говорила только». Похоронил он Бельку, даже шкуру не снял — кто с друга шкуру снимает. Надо заводить новую собаку!
Впереди, на дороге, в светлеющем сумраке увидел Гриш здоровенную лошадь. В порожних санях маячила маленькая фигурка ездока. Кто-то усиленно махал вожжами и кнутом, но лошадь не трогалась.
«Однако, Сенька Германец, — догадался Гриш. — Ну да, он».
Накануне Сенька был у Гриша и хвастался, что наконец-то купил здоровенную лошадь. Грива и хвост черные, ноги снизу тоже черные, но сама пегая, оттого и кличут Пеганкой. Нездешняя лошадь, Ма-Муувема, а тому досталась из Каша-Вожа. Но он, Ма-Муувем, согласен обменять Пеганку на его, Сенькиного, жеребца. Ма-Муувему срочно, к Рождеству, нужен жеребец. На айбарць — на махан[15] надо, а для того остякам нужен неезженый конь.
— Целиком, в сблуе, в санях отдаю, говолит, за твоего желебца, — лепетал Сенька. — Вот и купил коня здоловенного. Даже деньги отвалил. Избушке надо тепло. А тепло-то откуда? Вот и надо коня. Пойдем, посмотлим на Пеганку.
— Завтра. Надо вечером докончить, — Гриш пилил доску лобзиком, вырезая из доски деревянное кружево. — Не уйдет Пеганка. Только ты зря связался с Ма-Муувемом — как бы не обдул тебя.
— Не-ет, — уверенно махнул рукой Сенька. — Меня-то… Ого-го!
И вот увиделись в лесу, на узкой дорожке. Пеганка, верно, здоровенная коняга. Стоит, повесила голову. А Сенька, щупленький, как оголодавший ершишко, стоя на коленях, хлещет-нахлестывает Пеганку вожжой, неистово ругаясь.
— Тпру-у, — Гриш остановил Карько. — Что случилось-стряслось?
Сенька повернулся к нему.
— О, ты? — И сел, отбросив вожжи. — Вот холела! Не идет, и все! Я уж устал стегать, а он стоит и стоит…
Гриш встал с саней, забрал у Сеньки вожжи.
— А ну… как тебя… Пеганка…
Но Пеганка как стояла, так и стоит. Гриш посмотрел под санями — не зацепилось ли обо что-нибудь. Нет, свободно.
— Что за лешак! — начал сердиться Гриш. — А ну, пошел! — он стеганул коня вожжой. Но конь ни с места, как вкопанный. Гриш, сердясь, хлестанул изо всей силы. Ничего не добившись, взял за узду.
— Ну-у!.. — закричали они. — П-шел!.. П-шел!..
Но конь стоял на месте.
— Не Пеганка, а Поганка твоя кличка, — вырвалось у Гриша. — Я говорил тебе, Семен, — сунет Ма-Муувем поганую лошадь. Конь здоровый, а не идет.
— Почему не идет-то? — горевал Сенька. — Когда покупал, плиехали ко мне в огладу Озыл-Митька на своем коне и Ма-Муувем на Пеганке, — объяснял Сенька. — Откуда-то ехали, видать. Видимо, Митька сказал остяку, что я ищу коня.
— Фию-у! Понятно — объегорили тебя. Ма-Муувем решил избавиться от этой Пеганки-Поганки. Хотел ты большой барыш, а получил ястреб-варыш. — Гриш еще раз попытался сдвинуть с места упрямого коня, но не смог. Было уже светло. На сегодня угадал самый короткий день в году. — Я пошел-поехал, а ты как хочешь…
— Ну, что это такое… — Сенька отошел к своим саням, давая дорогу Гришу. Тот сел в розвальни и погнал Карька вперед, но как только сани Гриша оказались под мордой Пеганки, та сразу же двинулась с места и пошла. Сенька чуть не отстал и едва успел повалиться на сено. — Ой, идет!
Гриш оглянулся назад, поразился:
— Идет ведь… — Он остановил Карька. Пеганка враз вкопанно остановилась. Гриш снова погнал Карька рысью, и Пеганка невозмутимо зарысила. — Вот это да! Любит ходить за поводырем. Слышишь, Семэ?
— Слышу! — лепетнул изумленный Сенька, заливаясь в смехе. — Вот едлена матлена! А мы не знали — засчитали Поганкой! Не-ет, она настоящая Пеганка! — И Семен запел бессловесную, как детский лепет, песню.
— Это ты зря, — Гриш посуровел и остановил коня. — Я тебе не могу стать поводырем… Ты и так дуришком живешь, — жестко отрубил Варов-Гриш. — До каких пор?..
— Пошто поводылем? Исплавится Пеганка, — растерялся Сенька. — Гони коней, а я полежу. Так я устал малосильный…
Гриша возмутило, может быть, впервые он вгляделся в Сеньку — он ведь совсем непрост.
— Смотри-ка, устал!.. Еще не работал, а устал! Так дуриком и проживешь, — плюнул Гриш. Он тронул коня, Пеганка потянулась следом, с дороги свернули направо. Здесь снег глубокий, не стоптанный. Деревья все гуще и выше, разлапистые — кедрач и пихта, занесенные толстым снегом кусты. Было тихо, лишь изредка из глубоких сугробов вырывались куропатки. Лес стал таким густым, что сделалось сумрачно.
— Эй, Семен, пора нам делать развод. — Гриш оглянулся, Пеганка отстала немного, утопая по брюхо. — Спит, что ли? Эй, Германец! Проснись! Убежала Пеганка!..
Сенька поднял голову.
— Как убежал?.. О-о, стало темно. Все еще едем? Вот это здолово… — и зевнул.
— Эх ты, засоня! — укорил Гриш. — Пора разъезжаться. — Он остановил Карька возле высокой и толстой сосны, стал надевать лыжи, лежавшие под ним на санях.
Сенька пытался повернуть Пеганку налево, но та дошла до Карькиных саней и остановилась.
— Вот тебе и раз. — Сенька выпрыгнул из саней и утонул в снегу по пояс.
В этот день Сенька принес Гришу уйму забот, и все из-за Пеганки-Поганки. Здоровенный конь, а дурной. Пришлось подстраиваться так, чтобы впереди был Карько. Ну, уж достался Пеганке воз так воз — из трех здоровенных бревен, а Карьке — одно. Пеганка потащила бы и больше, да боялись — не выдержат сани.
— Все! С меня хватит на стройку. — Гриш подъехал к штабелю бревен, занесенных снегом, и слез с саней.
— А я только начал, — ответил Сенька. — Но ничего — еще лаз съезжу, и готово… А почему сегодня никто не пливез блевен?
— Надеются, наверно, на Пеганку. — Гриш свалил бревно и решил помочь Сеньке. — От церкви поедем по разным сторонам — ты направо, а я налево. Имей это в виду.
— Знаю. — Сенька сел на сани и тронул коня. И конь пошел. — Вот видишь? — улыбнулся Сенька.
— Ничего не понимаю. — Гриш тоже сел на сани, и на этот раз Карько пошел за Пеганкой.