В этот день, в субботу, Куш-Юр оставил за себя Писарь-Филя, ушел домой с невеселыми думами — надо ехать в Обдорск. Но дома его встретила новость — у Сандры начались роды. Не успела Сандра дойти до Гришиной бани или позвать Ярасима. Куш-Юр был изгнан из комнаты Марпой, от которой получил приказ — приготовить теплую воду из самовара.
— Ба-а! Сашенька рожает! Сашенька, делегатка моя! — обрадовался безмерно Куш-Юр. — А кого — сына или дочь? Рыбак или ягодница? — Он метался возле закрытой двери и отчетливо слышал стоны Сандры. — Чем же помочь?!
— О-о… — стонала Сандра.
Наконец Марпа облегченно выдохнула:
— Сын! Большой! Весь в Романа!
Куш-Юр услышал тоненький скулящий голосок.
— Сын! Сын! — запрыгал Куш-Юр.
— Неси воды! — позвала Марпа. — Скорей!..
Куш-Юр ринулся на кухню, налил из самовара дымящуюся воду в таз, развел холодной и понес.
С того дня у Куш-Юра почему-то улучшилась поврежденная рука. Удивительно легко себя почувствовал, а через неделю совсем выздоровел. Радость его исцелила. Только заметно, что кончики пальцев белесые и приклеены немного косо.
— Ну, как новорожденный? — спросил Ярасим, заглядывая к Сандре. — Выбрали ему имя?
— Выбрали наконец-то. Сегодня регистрировал в сельсовете — Ким, Коммунистический Интернационал Молодежи. Совсем новое для Севера имя. — Куш-Юр наклонился к сыну.
— Верно. Лучше не придумаешь — Ким, а не Клим, — поддакнула Сандра и чмокнула сына в пухленькую щечку. — Весь в папку!
— Точно. Ким. Коммунистический Интернационал Молодежи. Пусть завидуют все, — широко улыбался Ярасим.
Озыр-Митька и Квайтчуня-Эська залетели-таки в сельсовет и долго пробыли на приеме у Куш-Юра. Председатель требовал от них оказать помощь Сеньке Германцу — негде спать в лачужке, надо потесниться многокомнатным богатеям.
Но они подняли такой гвалт, что затыкай уши.
— Не для них, грязнуль-голодранцев, построены наши дома! — орал бабьим голосом Митька.
А Эська, мужик поумнее и повыдержаннее, резонно рассуждал:
— Пусть притесняются другие, тоже не бедняки! Например, у джагалко, покойного Иуда-Пашки, тоже немалый дом…
— Гм! — хмыкнул Куш-Юр. — Это, пожалуй, верно. Даже будет удобнее: близко от хибарки и от стайки-конюшни.
Куш-Юр зашел попутно к Арсеню, старшему сыну хозяйки, поговорил с ними насчет Сеньки Германца или Гаддя-Парасси. Хозяйка ничего не сказала, только прослезилась.
— Пускай решает Арсень, — только и прошептала она, всхлипывая.
Подошел Арсений ближе и сказал председателю:
— Никто не пойдет к нам! Староверы были мы… вераса.
Вечером Куш-Юр сообщил Сандре, что нашел квартиру для Парасси или Сеньки. Только надо завтра сходить и предупредить Германца.
— У Арсени? Это у джагалко-то? — Сандра кормила грудью ребенка. — Хотя… Семья-то ни при чем? Германец согласится. А вот Парассю-то не надо и близко пускать!
— А ты злопамятная, Сашенька. — Куш-Юр убирал посуду после ужина. — Нельзя так! Не следует тебе сердиться на Парассю. Ты сейчас делегатка, агитируй ее в светлую сторону. Помогай советом отлучать людей от церкви. — Куш-Юр ласково погладил темные волосы Сандры.
— Ты правильно заметил, Рома, — Сандра посмотрела на него любящими глазами. — Я делегатка и буду подсоблять тебе. Хорошо, что Парасся Мишку увела от меня. А я стану наоборот приманивать ее к себе. Завтра же пойду к Парассе. Я еще не видела, как Германец живет. И сыночка возьму с собой — к Ярасиму на прием.
В семь часов утра Сандра и Куш-Юр с Кимом на руках зашли к Сеньке во двор. Сенька, без малицы, колол дрова, а Пеганка дремала у стайки.
— Привет Семену да Мартыновичу! — громко поздоровался председатель.
Сенька опустил колун, заморгал глазами.
— О, пледседатель и Сандла! Вуся! — заулыбался, залепетал Германец, шурша бахилами о грязный снег. — Нянчитесь? А у меня кавалдак — не дай Бог. Как звать-то мужика?
— Ким! — хором ответили Куш-Юр и Сандра.
— Лазве бывает такое имя? — хмыкнул Сенька. — Клим, навелно?
— Нет, Ким — Коммунистический Интернационал Молодежи. Новое имя. — Куш-Юр чуть открыл край тонкого одеяла над лицом сынишки и улыбнулся.
— Слыхал? Вот как… — Сандра сияла.
Председатель сказал:
— Мы принесли тебе радостную весть — нашел вам квартиру…
— Да-а?!. Я сейчас, только занесу… — Сенька схватил охапку дров и побежал в избушку.
— Может, я зайду? Посмотрю на Сенькино житье-бытье сперва? — Сандра вопросительно взглянула на мужа.
— Подожди, вот смотри на Пеганку, — отвечал муж. — Семену удобно будет квартировать у Арсени — конь близко.
Долго не было Германца. Наконец дверь распахнулась, вышел Семен с малицей в руках. Следом за ним Ичмонь с шалью на голове, в сарафане, кисах, Анка, тоже в стираном сарафане и старых больших калошах, а Парасся выглядывала из-за приоткрытой двери.
— Ким, Ким где? — лепетал Сенька, улыбаясь и обращаясь к Ивановым. — Новое имя — Ким? Показывайте!..
— Нельзя, маленький еще. Нашел квартиру — вон, рядом, у Арсени. И скотина близко.
— У Алсени? Неужто впустит жить? — Сенька вышел из ограды и всмотрелся в дом Иуда-Пашки. — Холошо жить в этом доме!
Но Ичмонь-Верка заойкала:
— Джагалко жил там! Боюсь, не хочу! И ты, Семен, не смей! Нет и нет!..
Гаддя-Парасся, выйдя в сени в меховых туфлях и закрыв дверь, пожаловалась председателю:
— Житья не стало из-за ребятишек, лешак возьми! Я бы пошла со своей оравой куда-нибудь. Даже к джагалке в дом. Помоги же наконец, Роман Иванович… — Она заплакала.
Сандра обрадовалась:
— Правильно, не надо бояться…
— Тебя не спрашивают… — Парасся сердито повернулась к Сандре. — Люби своего… как его… Кима и не суйся…
— Ну почему же. — Куш-Юр сделал шаг ближе к Парассе. — Она хочет помочь. Хватит, думаю дуться друг на дружку. Нельзя так жить…
— Нельзя, хоть и не была у вас ни разу. — Сандра приблизилась к женщинам. — Зайдемте, посмотрим…
— Во-во, а я тут побуду с Кимом, — сказал Куш-Юр.
Жены Германца поморщились, но ничего не ответили и зашли в избушку. И Сандра за ними.
Рев трех младенцев и шум-возня остальных ребят чуть не оглушили Сандру.
— Тесно у вас, как в норе. — Сандра, оглядываясь, стояла у входа. — Надо разгрузиться вам…
— Только я не пойду к джагалке, нет-нет! — Верка взяла дочку и села на скамью. — И Сеньку не пущу уходить…
— А мне с оравой придется… — Парасся опустилась на кровать.
Сандра сменила разговор:
— Между нами отныне мир! Пусть растут наши дети здоровыми. Зину и Мину я знаю, только путаю. А как звать новых?
— У меня дочурка без имени, и у ней тоже, — заговорила Верка. — Все собираемся крестить, да Сеньке некогда и крестных нету…
— Имена найдет Роман Иванович, — предложила Сандра. — И в церковь не надо ходить. Не-ет!
— Хорошо! — послышался голос Ичмони. — Сам Роман придумает имя для девочек.
— Правильно, я делегатка. И вы, женщины, будете делегатками, — сказала Сандра. — Ей-ей! Ну, я пошла. В норе живете — надо разгрузиться… — повторила она слова Куш-Юра.
Но не вышло дело с Арсением. Вся семья наотрез отказалась впустить на квартиру Гаддю-Парассю — детей у ней много, все равно будут ходить дочери к ней. И Сеньку Германца с Ичмонь-Веркой не надо — ленивые и неряхи. Да и Верка к тому же боится джагалки…
— Что же делать, нечистая сила! — выйдя от Арсени, тужил Куш-Юр на улице. Он все еще держал Кима на руках.
— Ничего! Добьемся все равно — найдем квартиру Парассе. — Сандра шагала позади него, придерживая подол длинной малицы, чтоб не запачкать раскисшим снегом. — Я же помощница тебе отныне…
— Стоп! Микиткина избушка-то стоит с заколоченными окошками. — Куш-Юр остановился, показал рукой направо от сельсовета. — Смотри! Значит, он выехал с семьей в Васяхово. Ночью, видать, а меня не предупредил. Микитка давно собирался переселиться туда.
— Точно! — засияла Сандра.
В этот же день Парасся с гурьбой ребятишек перешла на новую квартиру — чуть-чуть больше Сенькиной, в три окошка. И недалеко — со скотиной удобно.
— Лучше не надо пока! — плакала от радости Парасся. — Спасибо Роману Ивановичу и Сандре! Вовек не забуду…
Вечером, дома уже, Куш-Юр сообщил Сандре и Марпе с Евдоком, что всех младенцев у Парасси и Верки он зарегистрировал, только не новыми именами. Клим, Люба и Люда назвал. И не надо ходить в церковь.
— А Ким, Коммунистический Интернационал Молодежи, пусть тоже растет счастливым, крепким! — Роман Иванович, смеясь, взял сына из рук матери и высоко поднял над собой.
Глава 18Багульник
Прошла весна. Был теплый день. Иногда облака грудились, заслоняли солнце, и тогда по земле скользили легкие тени. На старом кладбище появилась свежая невысокая, но густая зелень. Только отдельные травинки торчали длинными усами и покачивали белыми пушинками.
Самым ближним к избе Кузь-Матрены был похоронен Як-Петул, муж старухи Анн, отец Петул-Вася, Гриша и Пранэ. Як-Петул скончался из-за грыжи в пятьдесят четыре года и был похоронен одним из самых последних на этом кладбище лет семнадцать назад. Многие могилы не сохранились, но эта еще имела покосившийся крест, и Анн в воскресенье пришла сюда молиться. Потом с Кузь-Матреной вместе пошли на другое, новое кладбище через все село.
Крестясь и тихо плача, они обошли знакомые могилы. Старуха Анн над могилой Лизы вспомнила Ильку. Наверное, внук уже забыл ее. Вглядываясь в зеленые кусты, она нарвала багульник с мелкими белыми цветочками — показать букетик внуку. Пусть он вспомнит Лизу.
Немного побыв, старухи направились домой.
Вдруг Кузь-Матрена остановилась, приложила руку козырьком к глазам, стала смотреть куда-то далеко на Обь.
— На горе-то, подруженька, к реке, строится большой дом. — Кузь-Матрена показала посохом. — Говорят, будет югыд-би…
— Где? — старуха Анн, страдая глазами, долго всматривалась. — А-а, вижу, строится дом. Мои сыновья тоже мастерят там. Будет югыд-би…