Елення тоже тужила.
Но когда Гриш узнал о беспокойстве ребят, то, подумав, ответил:
— Ничего, подождем-посмотрим, какие они приятели…
За ночь пурга улеглась, утро безветренное, потеплело. Но Илька поехал в школу на нарточке. Во-первых, трудно идти на костылях по сугробам, а во-вторых, из-за Федюньки — проспал тот, не хотел вставать, даже ревел. А вся причина — Педька-Федька. Не попали вчера Федюнька и Венька к Педьке, поздно вечером их и вправду не впустили в ограду Озыр-Митьки. Зря только мерзли в буран. Из-за этого и Илька не мог уснуть долго. Может, Педьки уже и нету — уехал в тундру. Что им стоит ринуться в метель? Они выросли, по-зырянски говоря, словно блохи на снегу. Ведь вот какой вредный — увез самодельный букварь!
На первом же уроке узнали — Педьки нет в школе.
— Жалко самодельный букварь, — затужил Илька.
Педька не пришел и на второй урок, и на третий. Яков Владимирович нахмурился:
— Придется, Иля, кому-то из вас сходить к Педе. Я не могу сейчас отлучиться. Погода-то ночью исправилась, стало теплее. Может, верно — уехали в тундру.
После школы Илька и Федюнька с Венькой поехали к дому Озыр-Митьки. Высокий, единственный в селе двухэтажный «хором» и одноэтажные постройки стояли недалеко от школы, за мосточком. Они были обнесены вокруг тесовой высокой оградой.
Ворота Озыр-Митьки были закрыты, а калитка отворилась легко. Венька, Федюнька и Илька на нарточке оказались внутри ограды. Какая она просторная! Слева впереди у амбара люди и собаки. Псы залаяли, но не бросились к ребятам. Люди только что забили оленя, и собаки ждали подачки. Направо у двухэтажного, не застекленного хорома, три оленьих упряжки.
«Оленеводы еще не уехали», — обрадовался Илька и облегченно вздохнул.
Людей у амбара трое — высокий, тонкий мужчина и низенькая, кругая женщина. А третьего, наклонившегося над забитым оленем, видно плохо.
— К тебе, наверно, пришли, Педька… — сказал высокий.
Тот поднял голову с откинутым назад капюшоном.
— А-а!.. — промычал он. — Вчера, что ли, не могли прийти!..
— Мы приходили с Венькой, да не впустили в ограду, — затараторил Федюнька. — Чуть не замерзли.
— А-а… — опять промычал Педька. — Идите сюда!.. Пошла-а!.. — Он замахнулся на пеструю собаку и принялся узким, острым ножом быстро отделять шкуру.
— Кыш-ш!.. — отец пугнул собак.
А мать стояла чуть поодаль и любовно смотрела на сына, умеючи, ловко снимающего с оленя шкуру.
— Пошли. — Илька шевельнул под собой нарточку. — Дай букварь! — крикнул он резко и властно.
— Погоди, заняты руки. — И Педька, не прерывая работы, сообщил родителям, что у него, у Ильки, руки — больные, а он еще рисует. Добавил:
— Самодельный-то букварь сделал он…
— О-о! — удивились мать и отец. — Мас-тер!
Ильке не терпелось получить букварь. Но тут из приземистого дома вышла Эгрунь с дочкой.
— Ну что — забили? — Эгрунь покачала головой. — Эх вы! Значит, остается Педька?..
— Остаюсь, тетя Груня! — быстро ответил Педька. — Дядя Митя перед поездкой за дровами еще раз велел учиться. Говорит, ноне неученье — тьма!
— Может, и верно, — добавил отец Педьки, отложил в сторону топор и стал кулаком отделять шкуру от туши. — Вот и забили.
— Пускай сынок ест на здоровье, хоть и жалко оленя, — вздохнула мать. — Только чтоб учился…
Эгрунь хмыкнула, поморщилась:
— А посторонние-то зачем тут?
Педька пояснил, что пришли по делу — взять букварь, а руки у Педьки сейчас заняты.
— Это самодельный-то, что ль? — Эгрунь смотрела на Ильку. — Э-э, да Педька уже исчеркал букварь. И Оленька сейчас порвала листочки…
— Как?!. — изумились Илька и Педька, а Венька с Федюнькой растерялись и застыли на месте. Илька захныкал, а Педька, ругаясь, с ножом в руке кинулся в дом, будто за кем-то гнался.
А через минуту выбежал обратно, спускаясь с крыльца, второпях рассматривал букварь, не выпуская из рук ножа.
— Тетя, почему говоришь — исчеркал? Наоборот — яснее видно! А Оленька измяла листочки и даже порвала в одном месте…
Илька выхватил букварь и спрятал в сумку.
— Поехали отсюда!.. — Венька потащил нарточку за веревку.
— Ну и проваливайте!.. — выкрикнул Педька.
Глава 21Гнедко и Пеганка
Будилов поехал в Березово, чтобы привезти оттуда мотор, оборудование, мотки тяжелых проводов для электростанции и радиоузла. Они были оставлены там последним пароходом — не успел доставить в Мужи, закрылась навигация. Но Будилов о том не знал, а пока переписывался, выяснял, наступил новый, 1927 год. Пришлось Будилову организовывать подводы, и вспомнил он, что у Сеньки Германца лошадь-тяжеловоз. Нагрузить — повезет, потащит помаленьку. Надо, однако, еще одного коня.
Сенька согласился с радостью, но сказал — силенки, мол, мало.
— Вот надо взять Гажа-Эля, — залепетал Сенька. — Он самый изо всех сильный!
Эль согласился прогуляться до Березова на Гнедке. Подледный лов закончили — можно отлучиться, подзаработать. Правда, изба у Эля все еще не готова, но осталось немного — эта недельная поездка не повредит.
И они поехали.
— Как вы медленно топаете, якуня-макуня, — крикнул Эль едущим впереди седокам. — Не Пеганка, а Поганка у Сеньки. Замерз даже я, пока спал. Бр-р-р!..
— Ничего, — послышался голос Будилова с передних розвальней. — Тихо едем — дальше будем…
— Сколо Азовы, — лепетнул Сенькин дребезжащий голос. Видно, замерз, из троих хуже всех одет, хоть и крепится. — Немного отдохнем, попьем чайку и дальше топаем с Пеганкой. — Хотел стегнуть коня-тяжеловоза, да вдруг остановился — задурит.
«Мучает коня Германец, — попыхивал цигаркой Эль. — Не дает идти тяжеловозу. Не-ет, у меня бы не так топал. Если сложить силу Пеганки да мою — мы гору свернем, якуня-макуня! Жалко, Гнедка потеряю, если Сеньке отдам. Гнедко привык ко мне, знает меня».
Через час были в Азовах, попили чай у ямщика, и Сенька пошел поить из проруби лошадей, а Будилов и Эль затеяли разговор об электричестве — о югыд-би. Сенька повел коней на водопой в том порядке, в каком шли они до Азова, — сперва Пеганка, а потом Гнедко. Но тут Пеганка задурела. Сенька и так и этак, а конь стоит недвижимо. Собирался позвать товарищей, да раздумал — что, если первым пойдет Гнедко? И верно — оба коня двинулись.
Сенька выругался, он не выпускал из рук Гнедка, спускаясь к проруби на Малой Оби. Пеганка пошла за ним быстрее.
Выглянула луна из-за густого леса, и все стало видно, особенно у конской проруби. Сенька палкой пробил лунки в застывшем льду, получше закинул на шеи коней узды и отпустил их пить. А сам думал:
«Нич-чего не понимаю. И кони молчат. Вот бы мне послушную лошадь завести. Обязательно променяю коня. Ну его к черту! Мне не грузы возить — сено-дрова привезу, и ладно. Вот был бы у меня Гнедко! Но Гажа-Эль не променяет. Не-ет. Променяю-ка коня в Березовом. Но тогда не будет у нас тяжеловоза. А мне нравится Гнедко. Надо подумать хорошенько, пусть Гажа-Эль попробует управлять Пеганкой».
— Дело сделано — поил коней! — лепетнул Сенька и сбивчиво заговорил: — Эль, мне сильно понлавился Гнедко. Хочу менять с тобой баш на баш… своего Пеганку на твоего Гнедка.
— Да-а?! — удивился Эль.
— А что? — пробасил Будилов. — Верно — можно менять запросто! У Семена голос… детский, а на Пеганку нужно вроде моего баса. Но мне некуда ездить. Пеганка и Алексей — вот пара. Горы свернут…
— Горы-то горы, да будет ли тяжеловоз слушаться меня. — Эль перестал смеяться. — И Гнедка жалко…
— Знаем… плачете оба, когда ты, Гажа, бьешь его… — Сенька опустил капюшон и сел на лавку. — Поплобуй-ка с Пеганкой меляться силой.
Эль кивнул головой — точно, у него уже промелькнула такая мысль.
Вышли во двор. Сияла полная луна над вершинами кедров и елей, отражая-отбрасывая черные их тени на белизну искристого снега. На небе приветливо мигали звезды, словно спелые морошки. Запрягли коней и поехали дальше. Эль занял Сенькино место, нарочно затрубил голос и стеганул Пеганку так, что она вздрогнула, рванулась вперед и понеслась крупной рысью. Эль и Будилов едва удержались на месте. И Сенька сзади на Гнедке радостно завизжал, как ребенок, видя, что конь у него бежит вовсю.
— Вот что значит хозяин сильный. — Александр Петрович все еще смеялся. — Будет толк, Алексей! А Сенька пусть берет твоего коня…
Так и ехали крупной рысью до Березова, сделав еще две остановки в ямских домишках. Всего пути от Мужей чуть больше полутора суток.
В Березовом остановились у сторожа пристани, которому было поручено охранять мужевский груз. В избе горел югыд-би, как во многих домах, что поразило Сеньку Германца. Александр Петрович за два дня получил все, что надо, и стал помогать грузить Элю и Сеньке. Эль вздыхал о выпивке. И Сенька не пил — у них просто не было денег, аванс у Будилова еще не получали.
На третьи сутки решили отдохнуть, пошататься по кару — городу. Но в карманах пока пусто — и в каре скучно. Накануне вечером ударил крепкий мороз. Сенька был неважно одет и боялся замерзнуть. Так и коротали время до вечера, играли в дурачка.
— Завтра поедем, хоть и в стужу, — сказал Будилов, раздавая карты. — Кони отдохнули за три дня, и нам пора.
— Мы-то с тобой можем, а Сенька-то как, якуня-макуня! Замерзнет ведь. — Эль посмотрел на обувь Германца.
— Точно, — согласился Александр Петрович. — А как договорились — меняете коней баш на баш?
— Меняем… — ответили вместе.
Будилов решил — если будет стужа, то они с Элем поедут на Пеганке, а Семен подождет и выедет на Гнедке, когда будет теплее.
Вдруг электрическая лампочка на потолке погасла, стало темно.
Александр Петрович недовольно пробубнил:
— Ну вот и в темноте остались. Еще рано, нет восьми часов. Только ушел на дежурство хозяин. Часто так бывает, мамаша?
— Часто, — сказала она. — Сейчас зажгу керосиновую лампу.