ом классе, внимательно следя, как ведет урок учитель. Потом под руководством методиста устраивали собеседование по этим урокам.
Идя на практические занятия и возвращаясь с них, мы старались держать себя степенно, как и подобает людям на пороге самостоятельной работы. Но эта серьезность, видимо, иногда выглядела несколько забавной, поэтому часто можно было слышать иронические замечания в наш адрес со стороны младших учащихся.
— Подумаешь, учителя! — с насмешкой отзывался Федя Янгасов.
— Воображули! — добавлял юркий Захар Канев и дергал сзади Гошу Вануйто.
— Что за безобразие! Прошу слушаться! — пробовал возмущаться тот, но, как всегда, улыбался белозубо, и этим еще больше смешил.
А возле двери учительской стоял Алексей Евгеньевич и, привычно склонив на бок лысую голову, улыбался. Наверное, думалось ему: «Подтягиваются наши „первые ласточки“».
Но когда звенел звонок и к нам в класс входил наш уважаемый преподаватель, он видел совсем другое — мы кидали друг в друга влажную тряпку от классной доски.
— Ай-яй-яй!.. — укоризненно кивал Алексей Евгеньевич. — А я-то думал — вы уже учителя почти.
Мы сконфуженно умолкали и, тяжело дыша, спешно занимали свои места, приводя себя в порядок.
Однако и этот учебный год мы, старшекурсники, закончили успешно — все семеро перешли на последний, третий курс. Но перед экзаменами пережили тяжелую утрату. Ледоход на Оби закончился второго июня, а на реке Полуе не было еще и подвижки льда — он лежал сплошным полем, как зимой. Прибывшие с юга пароходы вынуждены были остановиться у Ангальского Мыса.
Чтобы ускорить ледоход на Полуе, провели взрывные работы на реке. Участвовали в этом под руководством работников окружкома комсомола и учащиеся педучилища во главе с Устином Вануйто. Работа была нелегкой и опасной. Вечер выдался ясный, но с холодным, пронизывающим ветром с Севера. К тому же трудились на ледяном просторе. Устин, как комсорг училища, старался быть на самых трудных участках, работал весь вечер без передышки, скинув с себя пальто. И не уберегся — заболел воспалением легких. Болезнь была скоротечной. Устин умер.
Это было новой тяжелой утратой в нашем коллективе. Схоронили одного из самых первых воспитанников училища, как и Петра Янгасова, со всеми почестями. Очень жаль было Устина, особенно нам, знавшим его несколько лет.
Большая честь
Наступило лето. Я в сопровождении Кости Ненянга (Никитича, а не курчавого) съездил в Омск за протезом. Дирекция дала нам деньги. Протез получил, но все равно не мог обойтись без костылей.
Обратным путем заехали ко мне в Мужи. Мой друг вскоре уехал в Салехард, а я еще задержался сколько-то времени. Потом забрал родного братишку Федю — тоже на учебу в училище, и вернулся в Салехард. Федю приняли в третий подготовительный класс.
В новом учебном году учащихся в нашем родном НПУ стало уже более двухсот человек. Занятия начались на пяти основных курсах (на двух первых, двух вторых и одном третьем) и трех подготовительных. Для нас этот учебный год был решающим, и мы с первых же дней приналегли на учебу. Но не отстранились и от общественной работы — приближался день выборов в Верховный Совет СССР, впервые согласно новой Советской Конституции. Большой всенародный праздник.
Мы стали готовиться к этому дню с осени — старательно изучили Конституцию, провозгласившую полное равноправие в государственной жизни всех наций и народностей страны, а также подробно знакомились с избирательным законом — «Положением о выборах». Конституция закрепила существование национальных округов Крайнего Севера. В Совете Национальностей малые народы участвуют в законодательной деятельности, в образовании высших органов Советского государства. Избирательный закон предусматривает представительство в Совете Национальностей каждого национального округа, независимо от численности населения.
Мы радовались и гадали:
— Значит, и от нашего национального округа будем выбирать депутата в Верховный Совет СССР.
— Интересно, кто же им будет?
— Из нашего бы училища кого-нибудь выдвинуть. Вот было бы здорово!
А вскоре так и получилось — кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР трудящимися округа был выдвинут наш товарищ Няруй Николай Тимофеевич, бывший батрак из Ямальской тундры. Вот уж мы ликовали! А для Николая это было совершенной неожиданностью — он выглядел рассеянным, видимо, от счастья, и стал задумчивым, меньше обычного улыбался. Ребята подшучивали над ним:
— Ну, Коля, будешь в Верховном Совете — не зазнайся, а то отзовем.
— И не пугайся, если заденет тебя кто нечаянно. Рассмешишь всю власть, — и норовили щекотнуть Няруя. Однако Николай оставался серьезным.
— Не балуйтесь. Вы же теперь избиратели.
— Возьмем да и не изберем тебя.
— Дело ваше, — с улыбкой отвечал Няруй.
Ребята обнимали его:
— Проголосуем за тебя. Изберем…
Работы прибавилось нам в предвыборное время. Многих учащихся назначили агитаторами. Нам, членам национального литературного кружка, было поручено перевести на ненецкий и хантыйский языки некоторые статьи из Конституции и выдержки из «Положения о выборах» для лозунгов, биографии кандидатов в депутаты, тексты избирательных бюллетеней, потому что избирательным законом гарантировано полное равноправие языков в избирательной кампании и печатание бюллетеней на родном языке. Переводы оказались нелегким делом, и мы много корпели над ними.
По просьбе редакции окружной газеты я вырезал клише на линолеуме с фотографии Николая Няруя. Сделать это без специальных инструментов, обычным перочинным ножичком, было непросто. Но лицо нашего кандидата, очень характерное, типично ненецкое, мне удалось изобразить. Клише использовали в печати. Я был рад этому. Пришлось мне также нарисовать сухой кистью на большом полотне портрет Няруя для избирательного участка в училище, как это сделала для других участков наша новая преподавательница рисования. А сколько пришлось написать лозунгов и на русском, и на ненецком, и на хантыйском языках!
И вот 12 декабря 1937 года — день выборов, всенародный праздник. Выборы прошли успешно, наш кандидат Николай Тимофеевич Няруй, представитель Ямала, «первая ласточка», был избран депутатом Верховного Совета СССР.
Мы были очень довольны.
Сплошная практика
О том, что мы старшекурсники, а не просто учащиеся, напоминали нам педагоги ежедневно при подходящем случае. В этом было не только их желание убедить нас в необходимости самого серьезного отношения к учебе в последнюю зиму, но и чувствовалась также их радость за результаты своего труда. Ведь мы выросли, изменились за эти годы. Эту перемену ощущали и понимали мы сами.
Взять хотя бы Аню Айваседа. Ее, оставшуюся с двумя сестрами сиротой после смерти родителей, привез в школу-интернат и нянчил, как родное дитя, Петр Емельянович Чемагин. Потом он помог ей и сестре Шуре поступить в Салехардский нацпедтехникум, куда направили его работать. А теперь эта ненецкая девочка-сирота была на пороге самостоятельной педагогической работы и со всей серьезностью и любовью составляла планы, готовила наглядные пособия, проводила первые в ее жизни практические уроки.
Вначале практику проходили поочередно в первом подготовительном классе педучилища. Учащиеся были великовозрастны, но изучали материал за начальную школу. Не совсем удобно чувствовали мы себя в роли учителя перед своими же товарищами, с которыми жили, ели, отдыхали вместе, а иногда и шалили. Случалось, сделаешь на практическом уроке кому-нибудь из них замечание, а он тебе по-дружески гримасу состроит. Или скажешь:
— А сейчас, дети, достаньте учебники.
«Дети» хихикают, и сам улыбаешься невольно. А то вдруг кто-нибудь из учащихся обратится к учителю-практиканту:
— Повтори, Леня, на какой странице открыть.
А Леня Киселев и забыл с непривычки, что он сейчас не просто Леня, а Леонид Филимонович.
Нелегко нам было привыкнуть к этому. Потом начали проводить практические уроки в начальных классах средней школы. Сколько же, бывало, приходилось сидеть нам над составлением урочных планов, изготовлением наглядных пособий. На нашем курсе, кроме меня, никто более или менее хорошо не рисовал, и товарищи часто просили меня сделать тот или иной рисунок на большом листе — наглядное пособие. До глубокой ночи просиживал я, возясь с листами бумаги, красками и кисточками.
Но как старательно ни готовились бы мы к практическим урокам, в чем-нибудь да сказывалась наша неопытность. Чаще всего не укладывались мы во время. Звонок на перемену заставал в момент объяснения нового материала, хотя мы и пользовались ручными или карманными часами своих педагогов. Бывало и наоборот: исполнишь все, предусмотренное урочным планом, а до звонка на перемену осталась еще уйма времени.
Когда вечером в учительской мы, с помощью наших педагогов, обсуждали и оценивали проведенные практические уроки, недостатки эти выявлялись особенно ярко. Чинно восседали мы при этом на мягких диванах рядом со своими наставниками, как равные уже с ними в какой-то степени люди. Однако кое-кому из нас приходилось слышать весьма не лестные отзывы о своих первых шагах на учительском поприще. Но я не помню, чтобы кто-нибудь из практикантов выражал сожаление по поводу избранной специальности. Видно, крепко уже была привита нам любовь к трудной, но благородной работе народного учителя.
На практике я работал в первом классе начальной базовой школы, находившейся у самой пристани. Ходить на занятия было далеко, особенно для меня. Вставал рано. С трудом держа кипу учебников и тетрадей, долго ковылял по всему Салехарду. Педучилище имело коней, но назначенный директором Борис Моисеевич Годисов почему-то не догадывался предложить мне транспорт, а я стеснялся заикнуться об этом.
Трудно было с непривычки при моих физических недостатках проводить занятия, особенно когда приходилось писать на доске. Учительница класса Мария Сергеевна иногда пыталась помочь мне, но это пуще смущало меня перед малышами. Я стал прибегать к помощи самих учеников при раздаче тетрадей, при письме на доске или демонстрации наглядных пособий. Дети охотно шли на это и даже на перемене норовили прийти мне на помощь в чем-нибудь.