[79] или Гарри Лаудера[80], а тут и так было понятно, хотя я притворялся несведущим, что священник ей дорог.
Тем не менее, когда с утра в субботу у меня по спине побежали мурашки смутного беспокойства, мне захотелось быть подальше от дома. День был прекрасный – как раз чтобы совершить еще одну пробежку, сказал я себе, тем более что предстояли организованные какой-то газетой соревнования по бегу к Стеар-Хэд среди спортсменов-любителей. Эти участники кросса, представленные молодыми клерками, подмастерьями, помощниками продавцов и прочим мелким людом, теперь больше подходили мне на роль друзей, а прошлой осенью я должным образом зарекомендовал себя среди них, выиграв юношеский кросс с препятствиями в возрастной категории до четырнадцати лет. Запасшись маминым омлетом на тосте, я, в шортах и майке, выскользнул из дому. Я опоздал. Забег начался на опушке Дарви-Вудс, и вот я уже бежал среди сосен, следуя по проложенной для кросса тропинке. Вскоре меня возбудила мысль, что ведь мне по силам, несмотря на поздний старт, поравняться с убежавшими. Меня распирало от гордости, когда я догнал некоторых отставших клубных бегунов и, с поднятым подбородком и прижатыми локтями, не обращая внимания на колотье в боку, оставил их телепаться позади. Тем не менее мои скоростные качества сослужили мне на сей раз плохую службу. Когда, заляпанный грязью, я все той же рысью влетел перед сумерками на террасу Принца Альберта, то увидел, что не рассчитал время. Дверь под номером семь была открыта, и из нее как раз выходили мисс Гревилль и моя мама с мистером Лесли. Со своим ровным пробором, посередке разделяющим волосы, и сдержанными манерами он был красивым мужчиной и выглядел скорее как актер. Но мне показалось, что он раскраснелся и явно чувствовал себя не в своей тарелке, когда торопливо пожал руки и чуть не споткнулся, спускаясь с крыльца. Вопреки обычаю, на сей раз он не узнал меня. Возможно, просто не заметил. Трудно себе представить еще кого-то, кто так торопился бы уйти, как этот викарий церкви Святого Иуды.
Я вошел в дом. Мама и мисс Гревилль были в зале, и я поспешно проскользнул мимо, так как ситуация, похоже, вышла из-под контроля – мама что-то тихо возражала, ее слов я не расслышал, на что мисс Гревилль громко ответила с радостным оживлением:
– Не важно, что было сказано, дорогая Грейс. Разве ты не видела, как он смотрел на меня?
Мама долго не поднималась наверх. Наконец она вернулась, устало опустилась на стул и прижала руку ко лбу. До этого меня обдавало жаром, а теперь начало трясти от холода.
– Мама, что случилось?
Она медленно подняла голову и посмотрела на меня:
– Это никогда для нас не закончится, Лори. Никогда, никогда. Мисс Гревилль сходит с ума.
Глава девятнадцатая
Какими же странными были следующие месяцы – для меня настолько нереальными, что из-за них я пребывал в неизбывном изумлении, а для моей мамы – настолько полными постоянно растущей тревоги, степень которой я осознал значительно позже, что ее нервная система оказалась вконец расшатанной, и мама вздрагивала и бледнела от любого необычного звука, раздававшегося из основной части дома. Даже сейчас я едва могу представить себе в полной мере ту заслуживающую сострадания распавшуюся личность, которую я всегда считал высокообразованной и превосходящей прочие, тем более что все это превратилось в фарс на тему страстной влюбленности старой девы в молодого священнослужителя, – чем не сюжет для постановки на сцене мюзик-холла, где раздается вульгарный смех, вызванный дешевым красноносым комиком в мешковатых штанах. Но нам было не до смеха – это была реальность, в которой мы жили и мучились. Невозможно было поверить в то, что именно мисс Гревилль окажется центральной фигурой, жертвой такого спектакля.
Тем не менее, хотя, конечно, я не мог этого знать, состояние мисс Гревилль было хорошо известно в психиатрии и не считалось редкостью у женщин ее возраста и положения, имеющих легкие признаки паранойи. В инволюционный период у таких субъектов поток либидинозных импульсов, прежде подавленных, или сублимированных, или контролируемых другими механизмами защиты, высвобождается на фоне гормонального дисбаланса, что сопровождается бредовыми идеями, часто направленными на любимого врача или священнослужителя. Такие женщины пребывают в абсолютной уверенности, что они любимы и помолвлены, причем они с несокрушимой последовательностью доказывают то, чего на самом деле нет и в помине.
Для меня это было самым удручающим в характеристике мисс Гревилль – рациональное с виду поведение, в которое выливалась ее бредовая идея. Ее подготовка к браку была искренней и хорошо продуманной. Она обновила свой гардероб, но отнюдь не роскошными, а весьма строгими нарядами, которые, как она сообщила моей маме, соответствовали церковному статусу ее будущего мужа. Озвученные ею планы по ремонту дома викария были лучше некуда, а ткани, купленные для новых штор, были сдержанных тонов и свидетельствовали о хорошем вкусе. Ее активность не знала границ, казалось, что мисс Гревилль в постоянном движении, то по направлению в город, то обратно, а когда она находила время присесть, то принималась шить или с похвальным усердием начинала вырезать и примерять выкройки.
Крайне озадачивало то, как она отметала все попытки разубедить ее. Сначала моя мама вела себя в этом отношении довольно робко, тактично и осторожно, но, поскольку время шло, а все ее усилия терпели неудачу, она перешла на самый решительный тон и стала использовать аргументы, которые невозможно было отвергнуть. Мисс Гревилль отвергла их. Со спокойной и уверенной улыбкой она слушала маму, забавляясь ее горячностью, а затем, покачав головой, отмахивалась от самой неопровержимой логики:
– Вы не понимаете, Грейс. На все есть свои причины. Я знаю.
Все доводы разума разбивались об эти два последних слова, об эту абсолютную убежденность мисс Гревилль в некоем своем подспудном знании. Мать была на грани отчаяния. К кому она могла обратиться за советом? Те приятельницы из школы Святой Анны, знакомые с прежними пунктиками мисс Гревилль, были не склонны всерьез относиться к маме и отвечали, вопреки всему, что это новое затмение ума пройдет. В любом случае было очевидно, что у них не было никакого желания ввязываться в эту историю. От Кэмпбелл, с которой мама пыталась посоветоваться, было мало толку. Этой глуховатой молчаливой женщине с самого начала не понравилось наше присутствие в доме. Она считала себя главной у своей работодательницы и не желала давать адрес брата мисс Гревилль в Кении, когда мама предложила написать ему. Трудности любого шага в этом направлении казались непреодолимыми, поскольку первая же попытка вмешаться с нашей стороны, несомненно, вызвала бы скандал в городе. Оставалось только ждать. Так и началось это полное дурных предчувствий ожидание, когда время от времени мама, не выдержав, восклицала:
– Когда же это кончится!
Должен признаться, что эта странная ситуация, якобы чреватая в дальнейшем ужасами, вызывала у меня болезненное волнение, которое только усиливалось из-за перемен, касавшихся личности и внешности мисс Гревилль. Ее беспрецедентные по откровенности фразы поражали и смущали меня. Ее бюст и бедра стали полнее, и она завела манеру по-новому стоять, раздвинув ноги и старательно подавая низ живота вперед. Однако впечатление от этих трансформаций меркло под неустанным натиском самой удручающей мысли. Если мисс Гревилль не вернется в свое нормальное состояние, если с ней все будет хуже и хуже, то как она выполнит обещание отправить меня на учебу? И какой тогда смысл в моих головокружительных устремлениях? Они никогда не будут реализованы. Никогда. Мое сердце погружалось в мрачную неизвестность. Я лишался будущего.
Так что можно представить себе, с какой с тревогой я наблюдал за мисс Гревилль, когда мы оставались вдвоем. Такое случалось все реже, поскольку по вечерам мама не отпускала меня от себя. Однако и без общения с мисс Гревилль я продолжал надеяться и опасаться, и мое настроение скакало то вверх, то вниз, как стрелка барометра. В основном я был оптимистом. Это долго не протянется, говорил я себе, это должно пройти. Ничего плохого не случится. И если мы сможем продержаться еще полгода, все будет хорошо. Увы, я обманывал себя. В действие уже пришли другие факторы и обстоятельства, о которых я даже не подозревал. Все мои мысли и чаяния были сосредоточены на мисс Гревилль. Я совершенно забыл о мистере Лесли.
Был мокрый субботний день, и мама читала «Ардхиллан геральд», которая всегда появлялась на выходные. Внезапно я услышал, как она испуганно воскликнула:
– Боже милосердный!
Она изменилась в лице, но не отложила «Геральд», а чуть ли не в отчаянии продолжала читать. Затем газета выскользнула у нее из рук, и мама откинулась на спинку кресла, обратив на меня невидящий взгляд. Это могло означать только одно – катастрофу. У меня по затылку уже бежали мурашки, когда я задал этот слишком привычный вопрос:
– Что случилось, мама?
Она не ответила, видимо не найдя меня в поле своего зрения. Ее губы, насколько я понимал, шевелились не в молитве – это она молча разговаривала сама с собой. Я уже собирался более настойчиво повторить свой вопрос, когда, словно пробившись через звуковой барьер, прозвучали слова, невольно вырвавшиеся у нее:
– Она обязательно прочтет об этом… или услышит.
– Мама… – Я был вынужден взять ее за руку. – Что произошло?
Она заставила себя осознать, что я рядом, прежде чем ответила:
– Мистер Лесли женится. – Она сделала паузу. – Пятнадцатого числа следующего месяца.
И, как бы не в силах продолжать, она протянула мне газету. В разделе объявлений был абзац, озаглавленный: «Популярный викарий женится». И ниже более мелким шрифтом набрано: «Господин Х. А. Лесли и мисс Джорджина Дуглас объявляют о своем бракосочетании»