– Лоуренс, – тут же начал он, указывая на другой стул, – представь, мне повезло достать экзаменационные работы на стипендию Эллисона за последние десять лет. Их полезно почитать.
– Да, сэр?
– Во-первых, в шести из десяти случаев сочинения были посвящены одной из персон шотландской истории шестнадцатого века. Во-вторых, насколько я понял, прошло ровно десять лет с тех пор, как такой персоной была Мария, королева шотландцев.
– Что это значит?
– Возможно, ничего. – Он улыбнулся, подергав себя за бороду. – Тем не менее, я думаю, было бы неплохо обратить нам особое внимание на тысяча пятисотые годы с небольшим дополнительным интересом к этой несчастной молодой женщине и к ее ближайшему окружению: Эндрю Лэнг[115] тут нам поможет. Сегодня я получил его биографию из библиотеки. И как он благоволит к этому бедному существу!
Он уже открывал книгу, когда, желая прояснить то, что творилось у меня в голове, я сказал:
– Одну минутку, сэр, прежде чем мы начнем.
Я рассказал ему, что мой кузен попросил меня принять участие в спортивной встрече в Бервике за два дня до сочинения и что, хотя я и дал предварительное согласие, если мой учитель считает, что это каким-либо образом может ухудшить мои шансы, я немедленно откажусь.
Он подумал, глядя на меня добрыми глазами. На его лице в тот момент было написано благородство, которое затмевало все его недостатки – инвалидность, банальную сентиментальность и чопорные повадки, – и в тот момент я почувствовал, насколько он мне дорог.
– Почему нет, Лоуренс, я считаю, это как раз тебе и нужно, я всегда советую делать перерыв перед экзаменом. А день на открытом воздухе – просто идеально.
Я испытал большое облегчение, услышав такие слова. С возродившимся пылом я под надзором Пина приступил к новому и еще более рьяному исследованию личности кузины королевы Елизаветы.
Глава тридцатая
В тот же вечер, когда я закончил занятия с Пином и вышел из дома на улицу, Нору я не нашел. Она довольно часто, когда погода была хорошей, пересекала парк, чтобы встретиться со мной, и я ждал ее под фонарем у парадного номер двести двенадцать. Взявшись за руки, мы отправлялись обратно в Кресент, где мисс Донохью, считавшая, что у нее кулинарный талант, и любившая отведать чего-нибудь вкусненького, готовила на тосте гренки с сыром по-уэльски, под которые мы пили какао. Пин требовал от меня такого усердия, что для прогулок за город не оставалось времени, а сама Нора и не предлагала их. Хотя у меня было весьма смутное представление о том, что произошло тогда между нами на верхней палубе плавучего дома, отношение Норы ко мне неуловимо, однако существенно изменилось. Я чувствовал, что она испытывает ко мне еще более теплые чувства, пусть уже без прежней непринужденности и озорства, – она принялась меня поддерживать, говорить, как она надеется, что я добьюсь стипендии Эллисона. Как будто она вдруг стала старше, сдержаннее, и, хотя мы нежно целовались, что-то, чему я не мог дать название, пропало, сменившись какой-то озабоченностью. В последнее время мне действительно стало казаться, будто что-то беспокоит Нору. Хотя она отрицала это и отмахивалась от моих расспросов, часто ее взгляд становился потусторонним, и порой она казалась абсолютно подавленной. Поскольку прошло более недели – необычно длинный промежуток времени – с тех пор, как мы виделись последний раз, я решил зайти к ней на Кресент-парк по пути домой.
Здесь, однако, меня ждала неудача. На звонок никто не вышел, и я решил обойти дом и посмотреть со двора на знакомые окна – ни в одном из них не было света. Я проторчал возле дома с четверть часа, надеясь, что Нора или мисс Донохью вернутся. Затем я отправился по Кресент в сторону Крейг-Хилла. Это был отнюдь не самый короткий путь до Аргайл-стрит, но Крейг-Хилл имел для меня особую привлекательность благодаря иезуитской церкви, которая, контрастируя со многими обычными городскими часовнями Пьюджина[116], была в своем сумрачном романском стиле чрезвычайно привлекательной, по крайней мере на мой взгляд. Отчасти она была обязана этим нехватке средств, так как исходный замысел – облицевать мрамором интерьер – не был воплощен, и строгие арки и колонны так и остались в кирпичной кладке, бросая поперек нефа средневековые тени. Более того, поздно вечером церковь была обычно пустой, темной и очень тихой, что мне больше всего и нравилось, и признаюсь, что у меня вошло в привычку, покинув Кресент-парк, заглядывать в это святилище – так или иначе, это была ближайшая из церквей, – но не по причине чисто религиозного пыла, какового я никогда не испытывал, а по зову доверчивого сердца, дабы попросить помощи у Небес для успеха в получении стипендии Эллисона, – без этого, как я чувствовал, у меня ничего не получится.
В этот вечер, войдя, я направился к своему любимому боковому алтарю, где была копия Мадонны кисти Симоне Мартини[117], на которую я любил смотреть, что обычно приводило меня в надлежащее молитвенное состояние и побуждало расстаться с пенсом на свечу, если у меня что-то было в кармане. Однако сегодня я едва мог различить Мадонну, так как все, кроме одной, зажженные свечи погасли. Единственную горевшую свечу, видимо, зажгла женщина, сидящая напротив. Самые набожные женщины, зажигавшие свечи, обычно становились на колени с четками в руках. Но эта молодая женщина просто сидела, глядя прямо перед собой, как будто загипнотизированная крошечным мерцающим пламенем, которое она сама создала. Скорее удивление, а не любопытство заставило меня всмотреться в разделявший нас сумрак, а затем, сразу, с радостью и недоумением, я увидел, что это Нора.
Я не верил своим глазам. Нора не была истово верующей. Я уже знал, что она пренебрегает такими вещами, как воздержание от мясных блюд по пятницам, и не соблюдает правила Пасхи. Она была способна шутить насчет святой воды и ладана, что меня беспокоило. Но как я был счастлив оттого, что она, зная о моей привычке ставить по вечерам молитвенную свечу, сегодня предвосхитила мое намерение и сама сделала приношение, попросив за меня. Мое сердце преисполнилось любовью и благодарностью. Еще невидимый, я созерцал Нору с тем упоением, какое обычно адресовал Царствию Небесному. Однако и сама она на фоне алтаря, со своим бледным, чистым профилем, тихая и серьезная, была похожа на маленькую мадонну. Я не мог больше ждать. На цыпочках прошел вперед, наклонился к ней и прошептал:
– Спасибо, Нора. Спасибо за свечу… и за все.
– Лоуренс… – резко повернувшись, сказала она.
– Это самое прекрасное – то, что ты сделала. Я всегда буду помнить это.
Она посмотрела на меня:
– Будешь помнить?
– Да, Нора. Даже если я не получу стипендию Эллисона. Почему ты решила это сделать?
Она отвела взгляд:
– Вроде просто так. В таком была настроении. Странно, не так ли?
– Нет, Нора. Я верю, что это поможет.
– Надеюсь, ты прав, – сказала она.
Наступила тишина.
– Ты хочешь остаться еще? – спросил я.
Она покачала головой. Я улыбнулся ей:
– Тогда пойдем вместе.
Снаружи, когда мы спустились по ступеням церкви, я взял ее за руку:
– Какая счастливая встреча, Нора! Я звонил в вашу квартиру, но никто не ответил. А я так давно не видел тебя. Могу я тебя проводить?
Она остановилась у последней ступеньки.
– Мне еще не домой. У меня одно поручение… для мисс Донохью.
– Это далеко, Нора?
– Ну… на Мортонхолл-стрит.
– Я пойду с тобой, – сказал я с воодушевлением.
Нора, похоже, заколебалась, и я подумал, не вызвало ли у нее досаду мое невольное открытие, что она сделала приношение ради меня, однако спустя мгновение она сказала:
– Разве ты не устал? Наверняка устал. После этого обучения и всего прочего.
– Я никогда не устаю, когда мы ходим вместе, Нора.
– Ну и отлично, – сказала она после неуловимой паузы. – Пошли.
И мы пошли. Была ли в тоне ее голоса едва уловимая нотка недовольства? Едва ли. Но пока мы шли и я искоса поглядывал на нее, у меня сложилось впечатление, что она не совсем в себе. Город переживал пик летней жары, а вечер был тихий и душный. Под уличными фонарями лицо ее было бледным, с темными тенями под глазами, взгляд же блуждал где-то далеко. К тому же она была непривычно молчалива. А мне до смерти хотелось рассказать ей о моем полном событий дне.
– Наверное, ты не знаешь, что я сегодня бегал. И я приму участие в спортивных соревнованиях в Бервике.
– Да, я слышала об этом. Видимо, все мы поедем на машине Гилхоли.
– И ты? – воскликнул я.
– Возможно. По правде говоря, дорогой Лори, – повернулась она ко мне, – в последнее время я немного расклеилась.
– Мне ужасно жаль. Что случилось?
– О, просто немного не в себе. Уверена, что скоро все будет в порядке.
– Тогда поехали с нами, Нора. Поездка пойдет тебе на пользу.
– Хорошо, посмотрим.
В конце Крэйг-Хилла мы повернули на Мортонхолл-стрит, как всегда переполненную, с плотным движением транспорта. Неподалеку от Маркет-Кросс, рядом с Маркет-Аркейд, она вынула свою руку из моей:
– Мне сюда.
Мы стояли на тротуаре напротив Аркейда, крытого пассажа, занятого странными интересными заведениями с травниками, чудаковатыми аптекарями, даже с гадалкой и магазином живой природы, где в витрине плавали черепахи. Именно здесь миссис Тобин покупала муравьиные яйца для своей золотой рыбки.
– Пока ты не ушла, Нора. – Мне трудно было говорить, не хотелось талдычить одно и то же, просто я обязан был это сказать на прощание. – Еще раз спасибо за твою свечу.
Снова мне показалось, что я обидел ее. Но нет, сделав шаг в сторону, она краешком рта улыбнулась мне:
– Ну, Лори, как тебе, наверное, известно, я совсем не религиозная, но, когда приспичит, попробуешь все.
Я не мог говорить из-за переполнявшей меня благодарности. То, как она говорила, сами ее слова свидетельствовали, насколько важно ей, чтобы у меня все получилось. Я подождал, пока она не пересечет улицу, а затем, все еще в возвышенных чувствах, направился самым коротким путем к Аргайл-стрит и к «храму тамплиеров».