Я смотрел на нее, широко открыв глаза:
– Ты с ума сошла! Мне тоже здесь нравится, и я не собираюсь никуда уезжать. И ты никогда не выдворишь меня из Мэйбелле.
Она нахмурилась:
– Я подозревала, что в твоем назначении было что-то сомнительное, ты этого места просто не заслуживал. И так оно и оказалось. У Хозяйки есть копии рекомендаций, которые тебе якобы были даны. Я читала их, и они…
– Хватит!
– Да, неприятно такое услышать, правда? Липовые бумажки. Скорее, даже подделки. И как нехорошо, если тебе придется держать ответ перед Главным медицинским советом. – Я слушал ее с растущей в глубине души растерянностью, а она продолжала: – Врачей дисквалифицируют и за меньшее. Надеюсь, это не понадобится. Так как тебе пригодится твой маленький жалкий медицинский диплом, если я отправлю тебя на общую практику в Ливенфорд. Вот где твое предназначение, и вот куда ты отправишься, если не послушаешь меня. Это ты вернешься к старому доктору Эннису. Он как раз лишился помощника и возьмет тебя по моей рекомендации. – Ее губы сложились в улыбку, горькую и ехидную. – Я собираюсь получить море удовольствия, наблюдая, как ты трудишься здесь в поте лица, зная, что над тобой дамоклов меч.
Глава девятая
Когда я скатился с холма, ярость, возмущение и чувство опасности превалировали во мне над подозрением, что я просто имею дело с неадекватной личностью. Естественно, я оставил ее там, не сказав ни единого слова. Я уже знал, что спорить с женщиной себе дороже, тем более с той, что была столь откровенна, рассказывая мне о муках своего замужества. Неужели она действительно считала, что меня можно вытряхнуть из этого прекрасного, ну а если вы предпочитаете ее слово, «пушистого» местечка, лучше которого в моей жизни ничего и не было? Я утвердился в Мэйбелле, теперь я свободно говорил по-немецки – не нужно было прибегать ни к каким трюкам, – и дважды, когда комитет посещал лечебницу, его члены выразили полное удовлетворение своим выбором. Если бы достоверность рекомендаций оказалась под вопросом, я мог бы сказать, что потерял оригиналы. И разве я не подстраховался на тот случай, когда мне грозило бы разоблачение? Отважная Катерина об этом не подумала. У меня было все в порядке. Мой мальчик Кэрролл, тебе не нужно волноваться. И все же я волновался. Где-то на заднем плане оставалось ощущение чего-то невысказанного, неясного, подспудного в этом, так сказать, сотворенном мною Meisterstück[192]. К черту немецкий, я имел в виду coup de grâce[193]. Нет, это была чепуха, да, дерьмо на любом языке. Отправить меня в Ливенфорд. В эту поганую дыру в грязи Клайдсайда. Снова вернуться на должность помощника врача общей практики, с бесконечными ночными вызовами и больничной рутиной, со старым пьяницей в качестве начальника, который был более или менее под градусом половину рабочего времени. Она права – это был бы ад. Нет, ни за что и никогда. Мало, что ли, ты уже потерял крови, Кэрролл? Я буду сражаться до последнего патрона.
Подойдя к лечебнице, я вдруг услышал, как кто-то меня зовет, и этот сразу узнанный голос мог принадлежать только Хозяйке. Взлетев на балкон с тыльной стороны дома, как встрепанная курица на насест, она махала мне полотенцем. Вместо того чтобы ускорить, я замедлил шаги, чтобы ей хватило времени спуститься на террасу навстречу мне.
– Где вы быть, Herr доктор? – У нее чуть ли не пена шла изо рта. – Почти eine Stunde[194] я ищу вас.
Я бросил на нее сердитый взгляд, чего раньше себе не позволял:
– Где, черт возьми, по-вашему, я мог быть? Разве я не имею права на небольшой перерыв? Делал физические упражнения.
Я с удовлетворением отметил, что она ошеломлена. Тон ее изменился, хотя в нем еще звучали нотки недовольства:
– Ваш пациент не очень хороший. Большой слабость. Весь его хороший Mittagessen вырвать обратно.
– Как! Опять?
– Очень много.
– Вы перестали давать ему рыбий жир?
Она смутилась и покраснела:
– Но это хорош для него…
– Черт возьми, я же вам говорил, чтобы перестали давать.
Она покорно молчала.
– Хорошо, – коротко сказал я. – Я посмотрю его.
– Jetzt?[195] Немедленно?
– Когда умоюсь. Ему не станет хуже, если его уже вырвало.
Это было сказано просто для того, чтобы поставить Хюльду на место. Когда она исчезла из виду, я пошел к гостевому шале.
Он лежал на кровати полностью одетый, глядя в потолок. Рядом с ним в эмалированном тазу было чуть ли не все содержимое его обеда, однако вонью рыбьего жира не отдавало. Одной рукой он прикрывал живот и, когда я вошел, быстро ее убрал, чего я не мог не заметить.
– Значит, ты опять за свое, крысеныш?
Как можете себе представить, я был не особенно настроен на сочувствие, добро и любовь.
– Извините, – сказал он.
– Попробую извинить. Какая досада! Ты ведь знал, что я отменил тебе рыбий жир.
– Ну да. Я и не принимал его. Я незаметно вылил в раковину, пока Хозяйка не смотрела.
– Вылил? – Я тут же изменил свое предвзятое мнение. – Давай сними рубашку, и посмотрим тебя.
– Теперь все хорошо, доктор Лоуренс, – улыбнулся он. – Не стоит будить спящих собак.
– Лучше помолчи и раздевайся по пояс.
Мне к тому же не нравилось, как он выглядит, и, пока он снимал рубашку, я заново оценил все симптомы его состояния. Его проба Пирке оказалась отрицательной, температура скакала не больше чем на один градус, и за пределами этой припухлости на шее я не нашел ничего конкретного, что подтверждало бы наличие туберкулеза, или же действительно приходилось считать признаком последнего явную бледность, одышку, усиленное сердцебиение и общую астению. Я начал подозревать, что добрый доктор Мур, отправившись на широкие просторы в дальние страны, нагрузил меня липовым диагнозом. Проникшись этой мыслью, я по-новому взглянул на состояние мальчика, имея в виду его периодическую рвоту и обратив особое внимание на его живот. Как я уже отмечал ранее, он был немножко вздут, но такой «большой живот» не был чем-то необычным у истощенных детей, которые приезжали в Мэйбелле, и я, скорее, воспринял это как нечто само собой разумеющееся. Однако теперь я начал его осторожно пальпировать. И снова мне показалось, что все в порядке, пока вдруг – вот оно: я лишь коснулся края селезенки, мягкой и слегка увеличенной.
– Так тебе больно?
– В некотором роде… да, немножко, – признался он, морщась, несмотря на свое «немножко».
– А когда я не нажимаю, больно? То есть когда ты встаешь и ходишь.
– На самом деле нет… просто иногда вроде как тянет.
Ну и что в итоге? Пальпируемая, мягкая селезенка в таком возрасте… я инстинктивно посмотрел на его ладони – на них можно было разглядеть еле заметные пурпурные пятна. Это меня озадачило.
– Надеюсь, ничего плохого, доктор Лоуренс?
Мое молчание встревожило его.
– Не будь занудой. Скорее, это означает, что у тебя вообще нет туберкулеза. Что ты явился сюда с ложным диагнозом и всей этой чепухой насчет скрофулеза.
Он с сомнением посмотрел на меня:
– Как груз с плеч. Или нет?
Я проигнорировал это и сказал:
– Что еще ты скрывал, маленький трус? У тебя случались раньше эти приступы рвоты?
– Редко. Но когда они проходят, я страшно голодный и могу есть что угодно.
– А как насчет этих размытых пятен на ладонях?
– Ну, да, они у меня то есть, то нет. Но они быстро исчезают, я думал, что, может быть, это просто раздражение.
– Разумеется. – Затем я выстрелил наугад в темноту. – У тебя недавно не кровоточило во рту, я имею в виду десны?
Его глаза расширились от удивления и, по правде сказать, от восхищения.
– Это исключительно умно с вашей стороны, доктор Лоуренс. Да, между прочим, так оно и есть. Но я думаю, то есть думал, что это от жесткой зубной щетки.
Я молчал, уставившись на него с плохо скрываемой тревогой – перспектива неожиданных и непредвиденных неприятностей лишь усиливала ее. Во что я вляпался? Разве не достаточно всего того, что на меня и так навалилось из-за этой дряни – его мамаши? В этом маленьком настырном всезнайке не было даже и намека на туберкулез. Предположительно я столкнулся с одним из идиопатических заболеваний крови неясной этиологии, каковых немало в самых разных вариантах, – причины их никогда должным образом не проясняются, заболевания эти могут тянуться годами, нанося сокрушительный удар по нормам общей практики и вызывая необходимость повторных анализов, не говоря уже о вероятности кровотечений и переливаний крови. Я не стал бы с этим возиться. В такой ситуации моя собственная трактовка клятвы Гиппократа была более чем актуальна: если ты столкнулся с тяжелым хроническим случаем, лучше не занимайся этим[196]. Да, я готов сделать парочку основных анализов, и, если результаты будут вызывать беспокойство, отправлю мальчика в больницу. «Виктория» положит его, если с точки зрения патологии он покажется им интересным. В голове у меня просветлело, когда я подумал, что, если его отправят домой, у матери не будет никаких поводов оставаться в лечебнице. Я избавлюсь от них обоих, убив двух зайцев одним выстрелом, и снова стану свободным.
Естественно, я не мог вывалить все это на Даниэля. Он пристально наблюдал за мной, словно пытаясь понять, что происходит в моей голове. Надев маску веселого дружка, весьма помогавшую мне в постельной практике, я поднял эмалированный таз:
– Не стоит зря переводить такую хорошую пищу, молодой человек. Мы должны что-то придумать.
– Вы придумаете?
– Почему нет? В животе ничего плохого. У тебя анемия. Я только сделаю для верности анализ крови.
– Пустите мне кровь? Как старые аптекари?
– О, брось эту ерунду! Все по науке и очень просто. Тебе ничуть не повредит.