В принципе, на похоронах вести «разборки» запрещалось, даже оружие нельзя было приносить, месть откладывалась на сорок дней, если, конечно, хватало терпения. Но особо нетерпеливые могли воспользоваться скоплением врагов, поэтому тут и там мелькали хмурые лица руоповцев и оперов уголовного розыска. Долговязая фигура Диканского перемещалась от одного траурного митинга к другому. Неподалёку на пустыре ждали в автобусах две роты ОМОНа с палками и щитами наготове, на северной окраине кладбища дежурили две вооружённые автоматами группы спецназа, на случай, если заварится совсем крутая каша.
Специально созданный в УВД округа оперативный штаб отслеживал развитие событий, собирал снизу и передавал наверх информацию о ходе похорон убитых бандитов.
На фоне этой суеты совсем неприметным было предание земле в отдалённом квартале капитанов спецслужб Вертуховского и Якимова.
Толковище должно было проходить на нейтральной территории. Антарктида предоставил свою дачу — шестьдесят километров от кольцевой дороги по Минскому шоссе. Добротный каменный дом без излишеств и новомодных выкрутасов, всех этих эркеров, башенок, винтовых лестниц.
Клыку такая скромность понравилась, было ясно, что хозяин соблюдает Закон. Первый наставник — дядя Петя — учил когда-то молодого Ваську Зонтикова.
— Ты ещё не вор, — благодушно говорил он, почёсывая заросшую седыми волосами грудь, на которой раскинулся храм с семью куполами — знак принадлежности к авторитетам, показывающий, что дядя Петя побывал в зоне семь раз. — Ты пока крадун. Вором непросто стать. Надо наш Закон знать и свято соблюдать. Будешь честным, чистым — станешь жуликом. К тебе братва долго присматриваться будет: как ты живёшь на воле, как — в зоне, как воруешь, как к товарищам относишься. Заслужишь — сходка тебя вором коронует. Но вор — кристальной души человек! Братва все вопросы вместе решает, но последнее слово за вором. Как он скажет — так и быть должно!
Дядя Петя улыбался. Ему нравилось, что Васька слушает внимательно и с интересом. В школе он никого так не слушал.
— Не каждый, кто ворует, — вор, — продолжал объяснять дядя Петя. — Он может быть и козлом, и чушком, и пидором!
Старый вор презрительно сплюнул.
— Нас честь и порядочность отличает. Нет денег — за карты не садись! Сделал дело — отдай долю в общак, братве помоги! И ни семьи быть не должно, ни богатства. Богатство — это грех. Его потерять боятся, а кто чего-то боится, тот человек конченый! Менты его быстро раскрутят, и начнёт он стучать, как дятел, пока правилку ему не сделают и на нож не поставят…
Клык вздохнул. Сейчас всё перемешалось, воры Закон забыли, на «Мерседесах» ездят, дворцы строят… А скажешь кому — смеются да тебя же дураком представляют.
А вот Антарктида — вор правильный, настоящий. И Резо Очкарик тоже. Хорошо, что община его позвала. Грузинские воры всегда были в авторитете, но сейчас многие бегут от войны, в Москве оседают, в Питере — вроде бы и ничего, их дело, но уважения всё меньше становится… А Резо живёт, где всегда, не убегает, держит свои районы, хотя там работать очень нелегко. Но настоящий вор не должен трудностей бояться…
И ещё одно хорошо, что именно Резо на толковище приехал: он знает, куда Клык из своего общака деньги дал.
По условиям с каждой спорящей стороны должно быть по три представителя. Клык приехал с Рваным и Гвоздодёром. Тех, других, ещё не было. Резо с охраной сидел в доме. Змей, Крёстный и Антарктида — наблюдатели от авторитетов. Вокруг дачи их «гладиаторы» за порядком смотрят, вдоль забора стоят, по улицам прогуливаются.
У ворот двое — входящих обыскивать: с оружием на толковище нельзя, здесь всё слово решает. Это после волыны и перья в ход пойдут, когда слово исполняться начнёт.
В восемьдесят четвёртом Резо разбирал спор между кодланами в Магадане, потом два месяца кровь лилась…
Клык взглянул на часы. Если через десять минут не подъедут — амба им! Считаются проигравшими, и всё на них вешается — и кровь, и касса.
Но ровно за три минуты до назначенного срока в узкую улочку дачного посёлка медленно вкатились два огромных белых «Мерседеса».
«Любят пыль в глаза пускать фуфлыжники поганые», — с ненавистью подумал Клык и пожевал губами, возвращая каждое из двух бритвенных лезвий до поры на своё место за щекой. Сам он с трудом продвигался по ступеням преступной иерархии, если бы не дядя Петя, то, может, в козырную масть бы не попал или на самую низшую ступень определили — козырным фраером. Командовал бы, конечно, братвой: фраерами, блатными, ну и всякими прочими — шпаной, мужиками, козлами, но в воры уже путь заказан…
А так признали жуликом, но дальше долго не продвигали, всё приглядывались, будто рентгеном просвечивали. А ведь он с двенадцати лет воровал, и пионером никогда не был, и рядом с ним никто не спалился ни разу, и Закон назубок знал, порядок в хатах поддерживал.
Двенадцать лет понадобилось в зонах протоптаться, пока короновали. Правда, на всесоюзной сходке в высший ранг зачислили… А эти, «новые», сразу наверху оказались, за два-три года, параши не нюхая, на «Мерседесах» разъезжают.
Один «Мерседес» остановился в начале улицы, второй подъехал, хлопнули дверцы. Седой и ещё двое в распахнутых дублёнках, без шапок дали себя ощупать, вошли во двор. Антарктида с каждым поздоровался, напомнил порядок, те покивали.
Телохранитель Резо вышел на крыльцо, знак сделал — время.
Толковище проходило в просторном зале с горящим камином. Очкарик сидел посередине, за столом, сзади него «шкафы» ручищи на груди сложили и смотрят свирепо перед собой.
Наблюдатели от авторитетов сбоку у стены в креслах расположились — все трое. А слева и справа от двери — длинные лавки, на одну Клык со своими людьми сел, на другую Седой со своими. Будто на скамьи подсудимых опустились.
Резо в костюмчике чёрном, рубашка с галстуком, платочек из кармана торчит. Сделал знак рукой, на Клыка показал, чтоб первый начал, раз по его инициативе толковище собралось.
Тот поднялся с достоинством и начал рассказ, как на исконно его территории, сходкой определённой, начали работать чужие, как не хотели в общак платить, а он требовал согласно Закону и наконец ультиматум поставил: или отчисляйте, что положено за все годы, или на сходняке ответ держать будете.
Клык говорил размеренно и солидно, вор должен хорошее впечатление произвести, бритвы во рту ему не мешали. Голова каплевидная, жёлтая кожа, запавшие щёки, тонкие губы — облик напоминал рептилию.
Наконец согласились, отдали деньги, а через час его людей замочили и забрали кассу…
Слова Клыка падали в вязкую, напряжённую тишину. Неподвижный Резо напоминал изваяние. Невидящий, отрешённый взгляд, неестественно бледное лицо, на котором отчётливо выделялись тёмные полукружия вокруг глаз. Можно было подумать, что он «сидит на игле», но, при всём старании, скрыть такой порок нельзя, а наркоман не может сохранять авторитет и, уж конечно, никому не придёт в голову приглашать его в качестве судьи.
Клык, как и большинство присутствующих, знал, что у Очкарика больные почки. Много лет назад в таганрогской пересыльной тюрьме четверо беспредельщиков из блатных отбили ему ливер. При этом они допустили три ошибки. Во-первых, нарушили Закон. Во-вторых, не рассчитали, что искалеченный Очкарик поднимется в высшую масть. А в-третьих, не учли характера жертвы.
Вся четвёрка в течение нескольких лет погибла насильственной смертью. Причём смерть каждого была мучительной и ужасной. Одного утопили в сортире колонии строгого режима, другого зарезали на поселении, третьего заживо сожгли в паровозной топке, четвёртого прибили гвоздями к воротам собственного дома.
Это не восстановило Очкарику почки, но способствовало уважению и широкой известности в блатном мире. Последние пять лет он постоянно разъезжал по стране, разрешая наиболее важные и крупные споры. Причём его приговоры практически не обжаловались и недовольных, во всяком случае, явно выражающих недовольство, не оставляли. Наверное, оттого, что решения его были радикальными, как в случае со своими обидчиками.
Когда Клык закончил рассказ, один из телохранителей привычно нагнулся к лицу хозяина. Губы судьи шевельнулись.
— Как ты сумел остаться в живых? — озвучил вопрос грубый голос «гладиатора».
Клык объяснил. Прозвучал следующий вопрос, потом ещё один и ещё. Настойчивость судьи и направленность вопросов насторожили Клыка. Он подробно описал предосторожности, предпринятые для охраны кассы, долго рассказывал о мерах поиска кассы, и внезапно понял, что оправдывается. У него даже взмокли спина, лоб и ладони, под ложечкой появилось противное сосущее чувство, которое возникает перед броском через «запретку».
Клык угрюмо замолчал.
— Кто из посторонних приходил в тот день? — «перевёл» телохранитель очередное движение бескровных губ.
Положенец Юго-Западного района сбился на маловразумительное бормотание о случайном визите друга детства, понимая, что говорит ту правду, которая воспринимается хуже любой лжи.
— Как с ним решили?
Вполне естественный вопрос. Если в щекотливом деле возникает сомнение насчёт кого-либо, особенно постороннего, чужого — надо ставить его на перо. Приказать обязан старший и проследить, как выполнен приказ. Если сомнительный чужак жив — сразу ясно, кто виноват.
Клык закашлялся. Он был уверен, что с толковища ногами вперёд вынесут Седого. И не поможет ему запасной «Мерседес», набитый вооружённой охраной, потому что Антарктида уже мигнул своим ребятам и они с разных сторон направились в сторону лишней машины. Но сейчас Очкарик ведёт дело так, что отвечать должен сам Клык!
Он кашлял, выигрывая время. Неужели те, другие, сумели «смазать» Очкарика? Или как-то иначе повлиять на него? Тогда амба! Прихватит он, конечно, с собой на тот свет одного-двух, да что толку… И кого хватать-то? Исполняют приговор свои, до Резо никак не дотянуться, для того и привезена охрана, на крайний-то случай…
— Решили, как положено, — неожиданно поднялся Рваный. — Пахан приказал уделать, я послал «торпеду» — и с концами, обратно не вернулся…