— Давай ещё выпьем.
В рюмки булькнули остатки ликёра.
— Давай. Как думаешь, Ваня, квартиру за нами закрепят?
Сейчас две небольшие комнатки в цоколе считались служебной жилплощадью, но, если хорошо жить с начальником и районной властью, вполне реально получить ордер.
— Обязательно!
Ваня Платонов придвинулся к разрумянившейся Наталье, обнял за плечи, скользнул рукой по груди. Она не воспротивилась, а прижалась теснее, что было хорошим знаком. Рука скользнула под халат…
В это время в дверь постучали — сильно, уверенно, так стучит власть. И лейтенант Платонов много раз стучал так же в двери чужих квартир.
«Видно, происшествие на участке или общая тревога, — подумал он. — Чёрт, как не вовремя! Ладно, скажу — чуть позже приеду…»
Но вместо внештатника, милиционера-шофёра или сержанта — помощника дежурного на пороге стояли трое сугубо официального вида мужчин, причём помнил он лицо только одного, да и то смутно.
— Отдел по борьбе с коррупцией ГУВД. — Его оттеснили в комнату, и он уже чётко вспомнил майора с Петровки, работавшего по личному составу и курирующего их отделение.
— Госбезопасность, — представился второй вошедший.
— Военная прокуратура, — отрекомендовался третий.
«Почему военная?» — мелькнула отстранённая мысль. Время остановилось, и он видел собственную квартиру глазами вошедших: жалкий, потерявший речь предатель и обязательные атрибуты предательства — стол, бутылки, рюмки, раскрасневшаяся симпатичная баба в расстёгнутом на верхнюю пуговицу халате. Во всех отечественных поучительных фильмах предательство всегда шло рука об руку с пьянством и развратом. Но надо было объяснить, что это только видимость, совпадающая с привычным штампом, что на самом деле нет ни пьянства, ни разврата — обычная семейная вечеринка, отдых после работы и как непоколебимое свидетельство чистоты и правомерности происходящего — вот, в кроватке, девочка, дочь — Настенька…
Лейтенант Платонов гулко, навзрыд, заплакал. Испуганно вскочила Наталья, до сих пор не понимавшая, что это не обычный визит сослуживцев, и мгновенно вспомнившая всё, что рассказывают в милицейской среде про отдел по борьбе с коррупцией, госбезопасность и прокуратуру.
— Раньше надо было плакать, иуда! — сказал майор с Петровки, и хотя в голосе звучало презрение, но и обыденность проскальзывала: не впервые задерживал и слова такие произносил много раз.
— Постановление о производстве обыска.
Ему дали бумагу, текст он был осознавать не в состоянии, только «санкционирую» в левом верхнем углу разобрал и на оттиске гербовой печати прочёл: «Военный прокурор».
«Почему военный?»
Наталья дала ему воды, зубы лязгали о чашку, как в плохих фильмах и в действительной жизни.
— Предлагаю вам добровольно выдать деньги, ценности и документы, добытые преступным путём…
В комнате появились тётя Вера и Александр Михайлович из третьей квартиры.
«Понятые», — сквозь туман дошло до него.
Подойдя к серванту, он засунул в глубину руку.
— Только без глупостей! — рыкнул майор и настороженно стал рядом.
Вынул деньги, теперь они лежали в полиэтиленовом пакете вместе — грязные зонтиковские восемьсот пятьдесят тысяч и чистые, свои пятьдесят, сложил вместе для «крутости», чтоб сумма была внушительней и приятней. Надо бы это объяснить, да какая разница… Бухнул пакет на стол, майор с чекистом переглянулись.
— Ещё что-нибудь есть?
Он покачал головой.
— Посмотрим!
Они быстро и сноровисто прошерстили квартиру: мебели-то всего — сервант да шкаф. В Настину кроватку не полезли, будить не стали. Платонов знал, что тем они нарушили правила, и был благодарен за это нарушение: значит, доверяют, не считают закоренелым, который под ребёнка улики прячет.
Чекист нашёл на подоконнике папку, развязал тесёмки, перебрал стопку бумаг.
— «Муж меня избивает каждый день…», «Когда я пришёл, брюк на верёвке не было…», «Прошу принять меры к соседу…» — на выборку прочитал он и хотел бросить папку на место, но майор не дал.
— Подожди, подожди, — оживившись, он осмотрел содержимое папки и аккуратно положил на стол, рядом с деньгами.
— Это заявления, укрытые от учёта, — весело пояснил он. — Ещё одна статья.
И, повернувшись к Платонову, укорил:
— А говорил, ничего нет!
Тот хотел объяснить: заявления укрывают все участковые, это мелочёвка, не убийства, не изнасилования, не грабежи… Нарушение, конечно, но мелкое, на него обычно закрывают глаза, в крайнем случае выговор влепят — и всё! Зачем же их к уголовному делу приобщать?
Но ничего объяснять не стал. Никому здесь его объяснения не были интересны: майор на часы смотрит, понятые зевают… Им скорей оформить, подписать — и по своим делам. Сколько раз он сам бросал задержанных в клетку, писал рапорт — и в детский сад за Настей или дальше по участку. Кому нужно слушать, что тот бормочет, с ним другие разбираться будут.
Когда протокол обыска был оформлен, Платонова вывели из дома и посадили в машину. Зажимая на груди халат, Наталья стояла на промёрзшей земле в тапках на босу ногу. Машина резко взяла с места.
Работать надо издали и наверняка — охранник-порученец Седого Гена Сысоев размещал очередной «заказ». Как всегда, обстоятельно, подробно оговаривая детали.
— По первоначальным прикидкам, с трёхсот метров, через окно, на прямой линии.
— Куда выходит окно — запад, восток?
Гена почесал затылок и сразу потерял важный вид.
— Не знаю… А зачем это?
— Если против солнца, стекло будет отсвечивать и ничего не увидишь, — пояснил низкорослый щуплый человечек, глубоко утонувший в огромном кожаном кресле. — Нужно ещё знать время и толщину стекла. Кстати, у вас есть оружие? Малокалиберка здесь не подойдёт.
— Автомат?
Человек в кресле качнул головой.
— «Сайга»?
— Это же не охота…
— Может, гранатомёт?
Человек сморщил и без того морщинистое лицо.
— Придётся работать своим. Это будет стоить дороже. Но зато отпадают проблемы с толщиной стекла. Кстати, вы делаете поправки на инфляцию?
— Доллар только растёт.
— Неважно. Жизнь дорожает. И… смерть тоже.
На бледном лице промелькнула улыбка.
— Я думаю, что сумма составит… Как сейчас принято говорить — от пяти тысяч «зелёных». Конкретно — в зависимости от всего комплекса условий и обстоятельств. Кстати, о ком идёт речь?
— Это приезжий.
— Кто?
— Резо Ментешашвили, кличка Очкарик.
Если исполнителю это имя что-то и говорило, то вида он не подал. Впрочем, Гена был уверен — через день-два он разузнает об Очкарике всё и учтёт его авторитет и вес в криминальном мире при определении конечной суммы. Значит, связи у него действительно крутые… И специалист отличный.
С этим мнением согласился бы и подполковник Голубовский. Хотя он и недолюбливал начальника подотдела физических воздействий, но отдавал должное его профессионализму.
— План операции я хотел бы получить за два дня, — сказал майор Плеско.
Он слыл педантом.
Глава шестнадцатая
Каймаков уже столько раз рассказывал свою историю, что выучил наизусть и употреблял одни и те же слова и обороты.
Частные сыщики слушали внимательно, но без особой заинтересованности. Их было двое — мрачноватые мужики с крупными головами, широкоплечие и ширококостные. К их облику подошла бы военная форма или диверсионный камуфляж, как на охранниках у входа, гражданские костюмы с галстуками казались нарочитой маскировкой под обычных чиновников.
Кабинет выглядел весьма заурядно: тесный, с обшарпанными, голыми стенами, кое-где прикрытыми глянцевыми календарями, типовыми канцелярскими столами, раздолбанными стульями.
Вообще, второй этаж «Инсека» сильно отличался от директорского: ни толстого ковролина, ни чёрных дверей с необычными жёлтыми ручками, ни шикарной офисной мебели. Видно, сюда не забредали богатые заказчики и не имело смысла тратиться на подобную роскошь.
— Вы не ощущали, что за вами наблюдают?
Детектив постарше, на вид ему было под пятьдесят, обошёл стол и, присев на самый край, навис над Каймаковым. Теперь ему приходилось задирать голову, что создавало физический и психологический дискомфорт.
Поза сыщика была не случайной, она отрабатывалась десятилетиями и имела целью оказать именно такое воздействие на собеседника. Потому что сотрудник отдела внутренней безопасности КГБ СССР Морковин двадцать пять лет службы беседовал с предателями — реальными, потенциальными или просто подозреваемыми в этом самом страшном для чекиста грехе, всевозможными оборотнями, подбиравшимися к секретам госбезопасности, кадровыми офицерами иноразведок и должен был добиться от них полной искренности, которая вообще-то совершенно несвойственна подобной публике.
— Ничего я не замечал. — Каймаков отодвинулся, уходя из зоны давления, и это ему удалось, потому что сейчас стул не был привинчен к полу.
— Продолжайте рассказывать. — Второму сыщику через месяц исполнялось сорок пять, и он подлежал увольнению с военной службы по возрасту и выслуге лет. «Инсек» должен был стать второй жизнью отставного майора, и он уже сейчас пытался пустить здесь корни, хотя официально продолжал службу в оперативном отделе ГРУ, где отвечал за обеспечение режима секретности.
Каймаков находился в кабинете один: Юркина вежливо, но настойчиво отправили ждать в машину.
— …Оказалось, что кастет и шило исчезли, вместо них в свёртке оказалось вот это, — он показал кафельную плитку и гвоздь.
— Интересно…
Сыщики переглянулись.
— Кто мог это сделать?
— Не знаю.
— Посчитайте. Ваш приятель Левин, эта девица, кто ещё?
— На них я не думаю.
— Распространённое заблуждение. Дескать, орудует чужой, явный враг в чёрной маске, — улыбнулся Морковин. — Многие так считают. А вы слышали поговорку: «Предают только свои»? Как правило, «крот» оказывается близким человеком: друг, родственник, сослуживец, сосед. Иногда — жена.