Его крики захлебнулись почти сразу, и на смену пришел треск рвущейся плоти.
Следователь не мог пошевелиться от ужаса. Родика оставалась на своем месте, не отводя от него конфетных глаз. Он сделал медленный шаг назад, а она вперед.
Груда живой, копошащейся плоти за ней расфокусировалась и стала пятном.
Мариус понял, что нужно бежать.
Пока большинство занято.
Их голод – это их слабость.
Страх подгонял его. Очень хотелось моргнуть и тряхнуть головой, потому что происходящее не могло быть реальным. Их околдовали, сбили с пути…
Один раз он обернулся и с удивлением обнаружил, что Родика никуда не бежит. Она осталась на месте, глядя ему вслед с безмолвным обещанием в глазах.
Я бегу так, что у меня ломит ребра. Хочу просто дойти до Зверя и Джей Пи, которые за смешной промежуток времени стали моим тылом. Позади бурлит черная вода, из которой лезут Ионеску и его сподручный, и это последнее, что я хочу видеть.
А Вертекс – последний, на кого я хочу держать злость.
Ноги на автомате перескакивают через кочки, и здание клиники уже близко.
«Что нам делать?» – с ужасом проносится в голове.
Мы можем спрятаться. В здании клиники это вполне реально. Но это не может быть решением всех проблем.
Чертов Ионеску, да почему же ты так в нас вцепился? Так далеко заходят только когда это что-то личное.
Внезапно меня резко хватают поперек туловища и тащат в сторону обветшалых построек хозяйственного назначения. Чья-то сильная рука вдобавок зажала мне рот.
– Тихо, тихо… Просто отойдем за уголок…
Краем глаза успеваю увидеть, как мы скрываемся в проходе ближайшего здания. Это очередной пустой амбар. Похоже, что ни для чего его не использовали и он гнил здесь годами. Клешни разжимаются, и я отскакиваю как ошпаренная, выставляя трясущимися руками пистолет.
Едва верится, но это Новак.
На оккультисте черное пальто нараспашку и проглядывает знакомая белая рубашка. Водянистые навыкате глаза изучают меня с внимательным прищуром.
– Что вы тут…
– За тобой идут, – прерывает он.
– Я знаю, – огрызаюсь я, опуская оружие. – У меня на хвосте полиция.
Он скорее похож на союзника. И, по сути, мы не договорили в прошлый раз.
– Нет, за тобой враг куда более опасный.
– Что вы тут делаете? – не выдерживаю я.
Новак отпускает короткую усмешку, которая разряжается в студеном воздухе клубком пара.
– Меня прислал отец Жан-Паскаля. Мальчика нужно забрать.
– Хотите сказать, что это заказ? – даже не знаю, откуда в голосе столько ехидства и к чему оно.
Новак коротко кивает.
– Я сам ему позвонил, когда ушел из клуба, и предложил вернуть сына за достойное вознаграждение. Я ведь знал, куда вы пойдете, – звучит очередная насмешка, уже над нами. – Жан-Паскаль… или, как вы его зовете, Джей Пи, в опасности. Ему нельзя дальше. Иначе его втянет в воронку, из которой его с таким трудом выдрали. И раз уж я тут… хочу немного помочь.
Я недоверчиво смотрю на хитреца, начавшего этот кошмар. Вся его репутация в «Туннеле» была построена на том, как он уходил в последний момент от того, что ему причиталось. Помощь от него ощущалась как подвох.
– Хорошо… Скажите, как попасть на другую сторону. Я знаю, что дети вокруг нас. Они каким-то образом подменили реальность. И Джей Пи хотел найти Мать…
– Мать здесь, в земной тверди, – с веселым смешком прерывает меня Анджей. – Вы найдете ее сами, мои подсказки тут не нужны. Но я помогу тебе с другим, Санда. Речь не о культе, а о том, кто за ним.
Снаружи доносится еле уловимый хруст. Кто-то ступает по этой мертвой земле и становится ближе к нам с каждой минутой. Новак коротко устремляет взор в сторону аллеи и будто видит сквозь стены. В его глазах мелькают отражения нескольких реальностей сразу. Затем он склоняет ко мне свой птичий нос и произносит торопливым шепотом:
– Я проведу тебя на другую сторону. Ты не сможешь сама, слишком силен твой страх и здравый смысл. Хотя другой мир рядом, вас всего лишь разделяет полоска твоей кожи. Ты будешь на двух сторонах одновременно. – Его ладонь невесомо проводит по моим векам, и на меня вдруг опускается странная тяжесть. Время вокруг замедляет свой ход. – Санда, ты и вполовину не осознаешь своей силы. Ты могла быть истинным черным дилером, не Шимицу. Таким, как я. Сейчас за тобой – армия. Их силы превосходят силы твоих врагов во много раз. Помнишь… сказку о крысолове? Он пришел в славный город Гамельн, – слова вдруг убыстряются и скользят вокруг меня, обволакивая в дурманящий сон. – И избавил жителей от назойливых крыс. Но золота ему не дали, а изгнали с позором. Однажды вернулся он назад и заиграл. Ну же… вспомни сказку. «Из всех дверей выбегают дети. Бросив игру, бросив прялку, на бегу подтягивая чулок, дети бегут за крысоловом, жадно ловя звуки дудки». Эта песнь в тебе. А они – вокруг. Ты можешь заиграть в любой момент, и, как только начнешь, они сделают все, что ты скажешь. Тебе решать, о чем играет крысолов. Теперь ты на обеих сторонах. Прощай.
Его узловатые пальцы отстраняются от моих глаз, и остается странное ощущение, похожее на вдох озона после дождя. Мир вокруг углубился. Он что-то сделал со мной, но благодаря этому я наконец-то вижу изнанку клиники Вальденбрух.
Отовсюду на меня смотрят сотни внимательных глаз.
Мир распался на два. На Санду снаружи и Санду внутри. Мы наконец ощутили друг друга, прикоснувшись ладонями с двух противоположных сторон реальности. Я узнавала потерянного ребенка, который все это время щетинился, как взрослый волк… и ту… другую.
Она передо мной, и в волосах ее красное петушиное перо[26].
Другая улыбается мне и прикладывает к губам дудку.
В этот миг из обычной реальности прорывается другой звук.
На пороге застыла маленькая фигура, укутанная в длинное кашемировое пальто. Веки припорошены пыльным золотом, а на губах – усмешка, от которой сворачиваются кишки.
Мадам Шимицу. Мой ментор, учитель, защитник. Мать, породившая чудовище по имени Крысолов. Меж нами меньше метра, а в моих руках еще и пистолет. Но на курок нажать не хватает смелости.
Ее глаза смеются с пониманием, и она неторопливо шагает мне навстречу.
В первом мире царит полумрак и туман, а во втором все подернуто ржавым, красным отсветом. Суть вещей страшна, когда видишь ее в такой близости. За ее спиной – нечеловеческая тень. Это гигантский спрут, чьи щупальца простерлись бесконечно далеко. Я знаю их прикосновение так хорошо, как будто сама являюсь их продолжением…
– Добрый вечер, Санда.
– Для кого добрый?
Шимицу иронично изгибает брови и неслышно прогуливается вдоль стен, запустив руки в карманы. Она не собирается нападать, не строит ловушек. С ней ты соглашаешься на все сам. Таков ее единственный талант – навязать тебе чужие желания.
– Далеко забралась. Молодец.
– Сами решили убить? – не выдерживаю я.
Это не вопрос, а упрек. Она, похоже, это понимает, потому что смотрит в ответ с почти искренним сочувствием, а я превращаюсь в ребенка, бросающего обвинение матери за то, что она поставила его в угол. Как если бы она меньше его любила.
– Я служила вам всей своей жизнью.
– О, я знаю. – Она поднимает вверх узкую ладонь, давая мне знак замолчать.
Уголки ее губ странно углубляются. Мне кажется или ей хочется заплакать? Я пребываю в странном оцепенении. Надо выстрелить. Но руки все так же не слушаются. Накатывает знакомый паралич, сковывающий меня при каждой встрече с ней.
– Я все понимаю, Санда. Мне ли не знать суть служения? Твоего? Зверя? Забавно, что два моих любимых детища, особенных творения, которые я шлифовала, как море камни, объединились против… меня?
– Вы велели ему меня убить! – непроизвольно срываюсь я на крик. – Почему? Вы могли все сделать сами. Вогнать мне под кожу смертельную дозу снотворного при последней встрече. Или задушить собственноручно, это же ваш любимый способ… Я знаю все, что вы любите. Я вам служила, но это не был контракт. Вы отпустили меня и затем натравили собак – Ионеску и Зверя. Они оба – псы. И зачем… – дрожу ли я от холода или гнева? – …зачем была нужна эта глупая, странная схема, когда вы могли сделать все сами?
Шимицу смотрит на меня с погасшей улыбкой, и в ее глазах – сострадание, но не то, какое испытывают люди. Так сумасшедший ученый смотрит на вышедший из-под контроля эксперимент.
Меня же рвут на части обвинения, которые я, оказывается, вынашивала все это время, даже втайне от самой себя.
С ужасом понимаю, что она была мне матерью – страшной, злой, но дававшей защиту, когда я в этом нуждалась. Я делала все это ради нее. Она исцелила меня от Родики на годы, помогла найти способ жить дальше. Спасла от Дады. Ты понимаешь суть зла, но, если оно ласково к тебе, перестаешь отдавать себе в этом отчет.
– Вы оба меня подвели, – незнакомым, ломким голосом произносит она. – Ну, что ты так злишься, девочка моя… Я совершила ошибку, и моя милость к тебе оказалась преждевременной. Когда Ионеску на тебя вышел, я уже не могла позволить тебе уйти. Для поиска он просил Зверя. Помнишь наше правило? Мы – руки, но не творец. Единственное, где я внесла коррективы, – это приказ Зверю. Ионеску не должен получить тебя живой. Мне тоже было больно от этого решения. Может, боль моя непонятна, ведь и любовь моя к вам кажется уродством. Когда я получила весть о том, что ты наследила, я спросила себя, кто из моих детей будет сильнее? Безжалостное чудовище или человек с невероятным инстинктом выживания? Он или ты? Я решила посмотреть на это и поставила на Зверя. Если бы я только знала, как он тобой увлечется… Ты, мое самое бессердечное и жестокое творение, станешь для кого-то прообразом истинной матери. Чем-то… большим, чем я.
Она подходит почти вплотную, и ее облик расщеплен напополам неведомым алым светом. Тени щупалец за ее спиной заполняют весь амбар. Наши глаза сцепились, и мы обе сейчас проникли друг другу под кожу, пытаясь понять, кто искуснее в том, чтобы подавлять чужую волю.