Родика улыбается, и в ее глазах читается понимание.
– Мы все отсюда вышли. Я. Крис. Тоби. Все, кто за тобой. На самом деле… мы помним, что было до нашего рождения. Многие сюда приходили, ступали в эту воду и просили подарить им дитя. Когда они выходили наружу, их желание исполнялось. Однажды сюда зашла и наша мама. Она ныряла так глубоко, как не осмеливались другие. Плакала, просила. Ей не было страшно или противно. Я вползла меж ее ног, прямо туда, в животик, и стала ждать. Она принесла с собой запах другого человека, которого пыталась любить как ребенка, но не смогла. Зато этого человека сразу полюбила я. Это была ты, Санда. Я проделала этот путь, чтобы прийти к тебе. Разве ты не знала? Мне казалось… ты всегда это знала.
Ее слова доносятся издалека, или же я пытаюсь не слышать правду, но получается плохо. Движение в красной воде отвлекает. Я отстраненно думаю о разных вещах.
Например, то, что внизу, не имеет тела и права на жизнь, но ему, оказывается, известна любовь.
Или все кричали, что Родики не существует. Это ритуальный выкидыш, желание без тела. Я не знаю, что Новак создал, но от его созданий исходит тоска по тому, чем они никогда не будут. Плач Матери в бассейне звучит уже внутри меня, и она просит лить слезы вместе с ней. Но я давно разучилась плакать. Просто понимаю, что это безымянное нечто глубоко несчастно и мучается в тисках своей ритуальной удавки.
– И я ждала тебя, Санда. Писала тебе. Мать исполнила мое желание и отправила мою записку. Она вовсе не злая, – кивает на бассейн Родика. – Она всегда выполняет то, что ты хочешь. Просто в ней пусто, и ей нужны дети. Но уже все. Ты здесь.
– Верно, – наконец произношу я. – Это было долго, но я пришла.
– И теперь?
– Теперь нам пора домой.
Родика вытягивает руки-веточки, и я поднимаю ее. Она ничего не весит, я едва ощущаю ее пальцы, вцепившиеся в меня изо всех сил. Красная жижа под нами начинает бурлить сильнее, и посреди бассейна образуется крупный водоворот. В нем – темное отверстие, из которого все громче доносится пение-плач.
Осторожно я ступаю по небольшому трапу и почти сразу погружаюсь по пояс. Мысленно велю идти следом, и дети начинают спускаться один за другим.
Я отправляю каждого в самое сердце воронки, и они исчезают в ней с послушанием и спокойствием. Мы с Родикой стоим в стороне и ждем. Она крепко держится за меня и умиротворенно сопит.
Время проходит быстро. Все до одного подменыши возвращаются к истоку. Водоворот затягивает их, и они пропадают в другой реальности, откуда и вышли. Когда уходит последний, приходит и наш черед.
– Домой? – спрашивает Родика, поднимая ко мне внезапно ставший сонным взгляд.
Я киваю и двигаюсь к воронке. Тело дрожит и непроизвольно отдает себя тяге. Нас с Родикой накрывает красной волной.
Все, что я должна была дать тебе, – это любовь, за которой ты отправилась из одного мира в другой.
Я не знаю, почему ты выбрала меня. Сквернее человека на самом деле не найти. Но теперь я готова к тому, что ты у меня просила все это время.
В этом смысл нас двоих.
На полпути меня настигает чужое отчаяние, не похожее на муки здешних детей. Меня тянут назад вопреки инерции водоворота.
Внезапно красная волна сходит, и надо мной проступает очертание Зверя, который за волосы тащит меня из воронки. Родики больше нет. В водовороте исчезает большое червеобразное существо, а меня удерживают вопреки чудовищной, потусторонней тяге.
– Нет, нет, нет… – беззвучно говорю я, потому что Зверь не понимает.
Я должна закрыть эту дыру собой. Нет другого способа это закончить.
Но он подтаскивает меня к кромке бассейна и нечеловеческим рывком выдергивает на поверхность. Меня бьет дрожь, и я ощущаю себя выброшенной на берег рыбой.
– Что… ты… наделал… – еле ворочаю я онемевшим языком.
Зверь смотрит в мои глаза, и впервые кажется, что он меня видит.
– Новак объяснил мне. Он сказал, что это могу быть и я. Тебе в их мире не место.
С этими словами он соскальзывает в бассейн, и сила круговорота забирает его вместо меня. Красные брызги заполнили все помещение. Я больше не вижу Зверя. Я больше и не увижу.
Горло сводит в немом плаче.
Столб алой воды внезапно поднимается до потолка и бьет в него со всей силы. Слышится треск и грохот. Отовсюду летят куски стен и кафеля. Землю сотрясают кошмарные толчки, и меня подбрасывает вверх.
Раздается звук обвала, и я не знаю, где я. Под землей или над ней? Что-то наваливается сверху, и я замираю. Я хочу, чтобы это был конец.
Бок ноет, и я стону от боли. Пытаюсь сделать движение, но понимаю, что надо мной какая-то тяжесть. Глаза раскрыть тоже нелегко, к векам пристала вязкая пыль. Упираю израненные руки в упавшую на меня плиту и с силой отталкиваю ее.
Как нелепо, что инстинкт выживания сильнее желания сдохнуть.
Я нахожусь среди обломков, а надо мной брезжит слабый утренний свет. Помещение наполовину обвалилось. Там, где была лестница, – завал, а на месте бассейна – дыра, и в ней никого нет. Только везде липкая, красная жидкость, похожая на кровь. Я в ней с головы до ног.
Память еще не отшибло, и последние слова Зверя звучат, как заевшие.
«Новак объяснил мне…»
– Сволочь! – ору я, зная, что он никогда меня не услышит. – Какая же ты распоследняя сволочь…
Он подстроил каждое кривое па этого шоу уродов. Убил моими руками Шимицу, забрал Джей Пи за деньги его отца и не преминул столкнуть Зверя в это проклятое чрево вместо меня. И я сама стала поверженной шахматной фигурой на доске этого человека. Он все закончил так, как нужно было ему. Только зачем ему такой финал…
Дверь к Матери закрыта, я ощущаю это всем телом. Чувство подобно ощупыванию гладкой бетонной стены. Она утащила Зверя, приняла его и переварила.
Ну зачем ты его послушал, глупый? Это должна быть я.
От этого конца я не испытываю ни счастья, ни облегчения. Я просто не знаю, что мне делать дальше. С собой. Этой жизнью. Этим чертовым знанием истинной сути вещей, которым меня проклял Новак.
Сверху что-то сыпется, и я непроизвольно поднимаю голову. В глубине души я хотела бы просидеть среди этих обломков до самого конца. Но похоже, что в клинике есть кто-то еще.
В широкой трещине на потолке проступает угрюмое лицо с растрепанной шапкой черных волос.
Ионеску, чтоб тебя.
– Санда… ты жива?
– Я жива, – неожиданно для самой себя отвечаю я.
– Тебе нужно найти способ выйти. Я постараюсь позвать подмогу, но это займет время. Я разбил телефон.
Молчу и смотрю на расщелину на потолке. Дневной свет слепит, Ионеску будто в нимбе.
– Санда… ты в порядке? Пожалуйста, подавай мне знаки. Чертов обвал…
– Все хорошо, – машинально отвечаю я и поднимаюсь.
Что-то во мне, что всегда гнало вперед, не давало остановиться, сомкнуть глаз, снова начинает крутиться, как ожившая шестеренка. Этот крошечный, невидимый механизм, наверное, и зовется воля к жизни. И нет ничего другого, что причиняет такую саднящую боль, потому что ты должен.
Как и Ионеску.
Он тоже должен.
– Там есть за что уцепиться? Попробуй подняться. Я подхвачу тебя.
Иду на его голос и пытаюсь взобраться на ближайшую гору обломков. Ноги съезжают, но я упорно поднимаюсь. Надо ухватиться за одно из железных креплений, торчащих из стены, и подтянуться.
Почти получается.
– Давай же… – подбадривает меня он. – Ну же… моя хорошая. Ты почти здесь… Давай… Иди на мой голос.
Он напряженно следит, как я пытаюсь уцепиться за балку. Наконец это удается, и я упираю ноги в стену. В трещину просовывается его израненная рука, и когда я умудряюсь поднять свое тело выше, он хватает меня поперек и выдергивает из этого склепа.
– Вот так…
С трудом выпрямляюсь и смотрю в его тревожные темные глаза, в которых собирается намерение.
Я знаю, что это неизбежно, к этому мы и шли.
Он тоже знает, что должен сделать, но медлит и тяжело дышит, держась за бок. Губы беззвучно шепчут, и я понимаю, что он молит меня об этом, потому что тяжело ему дается эта просьба.
Я молча вытягиваю вперед руки.
Он защелкивает на мне наручник, а второе кольцо смыкается вокруг его запястья.
Мы оба пришли к такому решению.
11.07.2018
Берлин