Ту энергию, которые общества прошлого тратили на выяснение желаний Бога, американцы будут расходовать на выяснение желаний друг друга. Они будут любопытны к другим американцам, а не к тому, что утверждает над Америкой авторитет.
Итак, Америка является Своим собственным Богом.
Об этом прямо и недвусмысленно и говорит великий американский мыслитель:
Мы сами занимаем место бога: суть наша в существовании, а наше существование в будущем. Другие нации мыслили себя гимном во славу Бога. Мы переопределяем Бога как будущее наших самостей.
Казалось бы, ничего особенно оригинального в подобной претензии нет. Самопоклонничество в разных его формах — весьма старое явление с почтенной историей. Из наиболее известных примеров можно привести классический иудаизм как форму этнопоклонничества, или, скажем, гегелевскую философию как форму поклонения государству определенного типа. Кстати, тень Гегеля возникает здесь не случайно: сова Миневры оставила свою каплю и на плече статуи Свободы. Гегель сочувственно писал об Америке как о «стране будущего»; Уитмен, большой поклонник Гегеля[5], писал, что труды прусского соловья было бы недурно сплести в один том и издать под названием «Размышления о предназначении Северной Америки и демократии в ней»[6]. Однако, все эти старые идолы — «народ», «государство» (и уж тем более «религия» или «культура») — неполны, половинчаты, несовершенны, еще не полностью порывают со старой метафизикой. Они слишком легко отделяются от своих поклонников, становясь уже не формами самоугождения, а внешними, абстрактными «регулятивными идеями», которым люди начинают служить, вместо того, чтобы служить себе и только себе.
И только в Америке самопоклонение достигает логического завершения, стяжает венец венцов: предметом культа оказывается ни «государство», ни «культура», даже ни «народ» (представьте себе, даже ни «народ»!), а сама претензия на самопоклонение.
Основой самопревознесения Америки являются не её добродетели, и даже не её победы (хотя и того и другого у неё в достатке), а тот факт, что онарешиласьна такое самопревознесение. Восхищаться Америкой следует потому, что она осмелилась на такое откровенное самолюбование и самопочитание; Америка имеет право на всё, потому что она свободно отвергла все ограничения, вольно и отважно присвоила себе все мыслимые и немыслимые права; это и есть Образцовая Демократия, то есть страна,
ничего не принимающая в качестве авторитета, кроме свободного консенсуса между таким широким разнообразием граждан, которого только можно достичь.
Разумеется, никакие химеры «совести», «исторической памяти» и прочего, не должны вставать на пути этого культа. И не встанет, уж будьте покойны.
Рорти пишет с бесконечной любовью обо всех, абсолютно всех деяниях американцев. В том числе и о таких, которые в других, неамериканских, неполноценных культурах могли бы стать предметом национального самоедства. Это, впрочем, понятно: лузерки комплексуют по поводу своих маленьких смешных грешков. Смешные, жалкие уродцы! Не то Америка, которая если уж грешит, то с размахом, вкусно, с удовольствием, а главное — находя в любом своём грехе лишний повод полюбоваться собой.
Гордость американцев… совместима с памятью о расширении наших границ путем истребления племен, что мы не сдержали слова, данного в договоре Гваделуп Идальго, и что только наша задиристость мачо[7]повинна в смерти миллионов вьетнамце».
Конечно, даже американская нация может совершить зло. Но ведь «зло было неудачной попыткой воображения выйти за свои собственные пределы», то есть, по сути дела, любое совершенное американцами деяние — это всего лишь полезный обучающий опыт, заслуживающий восхищения уже тем, что он был сделан. Восхитительно всё, абсолютно всё, если это американское. Что касается истребления племён и всего подобного — да, и такой, моя Америка, ты всех краёв дороже мне, говорит Рорти. Впрочем, нет — Америку он любит не «и такой», а именно такой, и именно за эту прекрасную «задиристость». Гордость американца не просто совместима с его преступлениями, она питается ими.
Вот окончательный вердикт Рорти, американца, по праву сильного — господина над господами и философа над философами:
Ничто из того, что совершила нация, не мешает конституционной демократии вернуть самоуважение.
Слышите, человеческие вши? Ничто! Нет такого деяния, уже совершённого или замысленного к совершению, которое может помешать американцам вернуть себе самоуважение, как только оно им вдруг зачем-нибудь понадобится.
Пожалуй, единственный грех, который может совершить американец (против себя самого и Америки в целом, других грехов нет) — это уделять слишком много времени неконструктивным переживаниям по поводу какого-нибудь неудачного поступка. Но таких там успешно лечат. С химерой совести американцы сразились всерьёз — и победили её не на словах, но на деле.
Совершенно замечательные образцы Американского Подхода к Делу демонстрирует тот же Рорти в трогательной заметке про американских левых. Описывается известная коллизия: приступ так называемого «антикоммунизма», война во Вьетнаме, подъем антивоенного движения, военное поражение и отвод войск. По идее, хоть какое-нибудь из этих действий автор должен был бы осудить, ибо они противоречат друг другу[8].
Как бы не так. Вы не знаете американской философии, господа!
Ричард Рорти благодушно — нет, победительно, торжествующе — объясняет и оправдываетвсеэти эпизоды разом. Война во Вьетнаме была начата по весьма благородным причинам: это была война с коммунистами. Война во Вьетнаме была закончена по не менее благородным причинам: это был героический акт морального негодования. Всё остальное тоже прекрасно, а всё вместе — раскрывает разные грани прекрасной американской души…
Вот то-то.
Нет, конечно, в Америке есть преступники, есть правосудие, а плохие парни должны быть наказуемы — но только за то, что они помешали другим американцам осуществлять свои желания. Или, что не менее преступно, мешали договориться американцам между собой о совместном осуществлении таковых — именно это ставится в вину тем американцам, которые время от времени пытаются осудить Америку как таковую, а не ее «отдельные недостатки».
Из всего этого, между прочим, следует, что Соединенные Штаты отнюдь не присягали «политической демократии» и «капитализму» в их нынешнем виде. Конечно, Америка никогда не примет некоторые заведомо неудобные ей политические, экономические или идеологические системы — например, никогда не станет теократией, или там марксистским государством. Но если возникнет общественная система, более привлекательная, нежели нынешний «капитализм» (который, впрочем, и без того мало напоминает капитализм классический), американцы могут использовать эту систему — почему нет? Америка не присягала никому и ничему, кроме собственной бесконечной наглости.
Тут я остановлюсь и специально напомню, что Рорти считается левым интеллектуалом. То есть интеллектуалом «критическим». Надеюсь, теперь всем понятно, каковы американские правые, особенно неоконы, и что они о себе думают?
Впрочем, затурканному российскому сознанию это практически невозможно вообразить.
Поэтому остановимся. Перед нами приоткрылась солнечная душа Америки, её Упоительная Наглость. Это волшебное слово максимально точно описывает предмет и форму «американского культа». Тяжелые слова наподобие «гордыни» здесь не подходят, а «избыточной уверенностью в себе» подобное поведение можно назвать разве что из вежливости. Америка есть Демократия, а Демократия есть Упоительная И Упоённая Наглость, Мать Всех Понтов, она и цель, и средство достижения цели, она есть альфа и омега, первая и последняя, она венец и солнце американства. Даже Сила и Богатство, будучи типичными американскими идолами, на самом деле всего лишь слуги, вассалы Короля-Солнца, Дяди Сэма, и его вечной супруги, Её Высочества Всепобеждающей Наглости, ибо только для неё и в ней они сущи. И да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает.
И таки да: стыдно — будет. Да чё там, херовато будет. Ибо солнце американского господства взошло, похоже, навсегда. Во всяком случае, в современном мире нет и не может быть силы, равной силе американцев, вечно молодых и вечно пьяных, но в то же время трезво расчётливых, бесконечно распонтовывающихся, растопыривающихся над миром, но хладнокровных, как змии, и умных, как дьяволы. Кто может противостоять мощи медяных мышц этих задиристых мачо, мощи, настоянной, как спирт на хрене, на сладком кураже наглолюбья? Никто, ничто, никогда. Оставь надежду, всяк противящийся этой мощи.
Впрочем, посмотрим.