Внезапно он замотал головой, словно хотел прочистить ее, и перевел взгляд с пляшущего патрона на лицо Роланда.
— Я только что что-то сказал? — спросил он.
— Нет, сэй. — Роланд смотрел на пляшущий патрон, мотающийся, как маятник, поперек руки… и, естественно, глаза Кинга тоже вернулись к патрону.
— Что происходит, когда вы работаете над историей? — спросил Роланд. — К примеру, моей историей?
— Она просто приходит ко мне. — Голос ослабел, его обладатель все глубже погружался в свои мысли. — Она врывается в меня, это мне нравится, а потом выходит наружу, когда я шевелю пальцами. Никогда не выходит из головы. Выходит из пупка… или откуда-то еще. Был один редактор… Я думаю, это Максуэлл Перкинс[94]… так он назвал Томаса Вульфа…
Эдди понимал, что делает Роланд, знал, что вмешиваться — идея не из лучших, но ничего не смог с собой поделать.
— Роза, — вырвалось у него. — Роза, камень, Ненайденная дверь.
Кинг просиял от удовольствия, но его глаза не оторвались от патрона, по-прежнему пляшущего между пальцами Роланда.
— В действительности это камень, лист и дверь, — ответил он. — Но роза мне нравится еще больше.
Гипноз сработал на все сто. Эдди казалось, что он буквально слышит чмокающие звуки, с которыми утекал контроль Кинга над собственными разумом и телом. И вдруг у него мелькнула мысль, что в этот критический момент такой пустячок, как телефонный звонок, может изменить судьбы мира. Он поднялся и очень осторожно, стараясь не шуметь, хоть и болела раненая нога, направился к висевшему на стене телефонному аппарату. Обмотал провод вокруг руки и оборвал, с силой дернув.
— Роза, камень, Ненайденная дверь, — согласился Кинг. — Такое мог написать Вульф, все так. Максуэлл Перкинс называл его «божественный воздушный колокольчик». Ты ушел, и как печалился по тебе ветер! Все эти забытые лица! О, Дискордия!
— Как пришла к тебе эта история, сэй? — тихо спросил Роланд.
— Я не люблю все эти Новые века… мерцающие магические кристаллы… толстенные тома, где нет ничего, кроме пустоты… но они называют это направлением, и это… какие при этом ощущения… как что-то в канале…
— Или на Луче? — спросил Роланд.
— Все служит Лучу, — ответил писатель и вздохнул. Вздох этот ужасал своей грустью. И Эдди почувствовал, как по его спине побежали мурашки.
11
Стивен Кинг стоял в колонне пыльного послеполуденного солнечного света. Свет падал на его левую щеку, краешек глаза, ямочку в уголке рта. Свет выбеливал каждый волосок бороды, оказавшийся на его пути. Кинг стоял в колонне света, и оттого смутный черный ореол выделялся более отчетливо. Дыхание его замедлилось, до трех-четырех вдохов в минуту.
— Стивен Кинг, ты меня видишь? — спросил Роланд.
— Хайл, стрелок, я вижу тебя очень хорошо.
— Когда ты впервые увидел меня?
— Лишь сегодня.
На лице Роланда отразилось удивление, приправленное раздражением. Он явно ожидал услышать другое. А Кинг продолжил:
— Я видел Катберта, — не тебя. — Пауза. — Ты и Катберт ломали хлеб и разбрасывали под виселицей. Это есть в уже написанной части.
— Ага, разбрасывали. Когда повесили повара, Хакса. Берт рассказал тебе эту историю?
Но Кинг на вопрос не ответил.
— Я видел Эдди. Я видел его очень хорошо. Катберт и Эдди — близнецы.
— Роланд… — прошептал Эдди. Тот осек его, резко качнув головой, и положил патрон, которым загипнотизировал Кинга, на стол. Кинг продолжал смотреть туда, где был патрон, словно по-прежнему видел его там. Возможно, и видел. Пылинки танцевали вокруг спутанных темных волос.
— И где ты был, когда увидел Катберта и Эдди?
— В сарае. — У Кинга перехватило дыхание. Губы начали дрожать. — Тетя посадила меня туда, потому что мы попытались убежать.
— Кто?
— Я и мой брат Дейв. Нас поймали и привезли назад. Сказали, что мы плохие, очень плохие мальчишки.
— И тебе пришлось пойти в сарай.
— Да, и пилить там дрова.
— Так тебя наказали?
— Да. — Слеза вытекла из правого глаза Кинга и скатилась в бороду. — Куры мертвы.
— Куры в амбаре?
— Да, они. — За первой последовали новые слезы.
— Отчего они умерли?
— Дядя Орен говорит, это птичий грипп. Их глаза открыты. Они… немного пугают.
«Скорее, сильно пугают», — подумал Эдди, глядя на слезы и побледневшие щеки Кинга.
— Ты не мог выйти из сарая.
— Пока не распилю положенную поленницу дров — нет. Дейв свою уже распилил. Теперь моя очередь. По курицам ползают пауки. Пауки копошатся в их внутренностях — маленькие, красные. Как крупицы красного перца. Если они заползут на меня, я тоже заболею птичьим гриппом и умру. Только потом я вернусь.
— Почему?
— Я стану вампиром. Стану его рабом. Его писцом, возможно. Его карманным писателем.
— Кого?
— Повелителя пауков. Алого Короля, Пленника Башни.
— Господи, Роланд, — прошептал Эдди. Его била дрожь. Что они нашли? Какой улей разворошили? — Сэй Кинг, Стив, сколько вам было… сколько тебе лет?
— Семь. — Пауза. — Я обмочил штаны. Не хотел, чтобы пауки укусили меня. Красные пауки. Но тут появился ты, Эдди, и я обрел свободу. — Он широко улыбнулся, его щеки блестели от слез.
— Ты спишь, Стивен? — спросил Роланд.
— Ага.
— Засни еще глубже.
— Хорошо.
— Я сосчитаю до трех. На счет «три» ты заснешь так глубоко, как только можно.
— Хорошо.
— Один… два… три. — На «три» голова Кинга опустилась. Подбородок лег на грудь. Струйка серебристой слюны вытекла изо рта и закачалась, словно маятник.
— Итак, теперь мы что-то знаем. — Роланд посмотрел на Эдди. — Возможно, что-то важное, решающее. Алый Король коснулся его, когда он был ребенком, но каким-то образом мы перетянули его на свою сторону. Точнее, ты перетянул, Эдди. Ты и мой давний друг, Берт. В любом случае его роль в этой истории особенная.
— Я бы куда больше гордился своими героическими поступками, если бы помнил их, — ответил Эдди. — Ты понимаешь, что я еще не родился, когда этому парню исполнилось семь лет?
Роланд улыбнулся.
— Ка — колесо. Ты долгое время вращался на нем под разными именами. Похоже, одно из них — Катберт.
— А ты можешь что-нибудь сказать насчет того, что Алый Король — Пленник Башни?
— Не могу. Не имею об этом ни малейшего понятия.
Роланд вновь повернулся к Стивену Кингу.
— Стивен, сколько раз, по-твоему, Владыка Дискордии пытался тебя убить? Убить и остановить твое перо? Заткнуть твой грозящий неприятностями рот? С того первого раза в сарае твоих тети и дяди?
Кинг вроде бы попытался подсчитать, потом покачал головой.
— Делах, — ответил он. То есть много.
Эдди и Роланд переглянулись.
— И всегда кто-нибудь приходил на помощь? — спросил Роланд.
— Нет, сэй, не надо так думать. Я не беспомощный. Иногда отходил в сторону.
С губ Роланда сорвался смешок, очень сухой, напоминающий треск переламываемой об колено палки.
— Ты знаешь, кто ты?
Кинг покачал головой. Его нижняя губа оттопырилась, как у обиженного ребенка.
— Ты знаешь, кто ты?
— В первую очередь — отец. Во вторую — муж. В третью — писатель. Потом — брат. А после этого я умолкаю. Хорошо?
— Нет. Нехорошо. Ты знаешь, кто ты?
Долгая пауза.
— Нет. Я сказал все, что мог. Перестань спрашивать меня.
— Я перестану, когда ты скажешь правду. Ты знаешь…
— Да, ладно, я знаю, к чему ты клонишь. Тебя это устраивает?
— Пока нет. Скажи мне, что…
— Я — Ган или одержим Ганом. Точно сказать не могу, но, возможно, разницы и нет. — Кинг заплакал, тихими и ужасными слезами. — Но это не Дис, я отвернулся от Диса, я отверг Диса, казалось бы, этого достаточно, но нет, ка всегда недовольна, эта жадная, старая ка, так ведь она сказала, не правда ли? Что сказала Сюзан Дельгадо перед тем, как ты ее убил, или я убил, или убил Ган. «Жадная старая ка, как я тебя ненавижу!» Не важно, кто ее убил, произнести эти слова заставил ее я, потому что я ненавижу ка, еще как ненавижу. Я противлюсь желаниям ка и буду противиться, пока не ступлю на пустошь в конце тропы.
Роланд, сидевший за столом, при упоминании имени Сюзан побледнел как мел.
— И все равно ка приходит ко мне, выходит из меня, я перевожу ее, меня заставляют ее переводить, ка изливается из моего пупка, как лента. Я — не ка, я — не лента, она просто проходит через меня, и я это ненавижу, я это ненавижу! Куры кишат пауками, вы это понимаете, кишат пауками!
— Прекрати хныкать, — бросил Роланд (на взгляд Эдди, без малейшего сочувствия), и Кинг замолчал.
Стрелок посидел, задумавшись, потом поднял голову.
— Почему ты перестал писать историю, после того как я добрался до Западного моря?
— Ты что, совсем тупой? Потому что я не хочу быть Ганом. Я отвернулся от Диса, мне следует точно так же отвернуться от Гана. Я люблю жену. Я люблю детей. Мне нравится писать, но я не хочу писать твою историю. Мне все время страшно. Он смотрит на меня. Глаз Короля.
— Но с тех пор как ты перестал писать, он на тебя не смотрит, — уточнил Роланд.
— Да, с тех пор он на меня не смотрит, он меня не видит.
— И все же ты должен продолжить.
Лицо Кинга перекосило, как от боли, потом вновь разгладилось, снова стало спокойным, как во сне.
Роланд поднял покалеченную правую руку.
— И, взявшись за продолжение, ты начнешь с того, как я потерял пальцы на этой руке. Помнишь?
— Омароподобные чудовища, — ответил Кинг. — Откусили их.
— И откуда ты это знаешь?
Кинг улыбнулся и шумно выдохнул воздух, изображая ветер.
— Ветром принесло.
— Ган сдвинул этот мир и двинулся дальше. Ты это хочешь сказать?
— Ага, и мир рухнул бы в бездну, если бы не великая черепаха. Вместо того чтобы падать и падать, он приземлился на ее панцирь.
— Так нам говорили, и мы говорим, спасибо тебе. Начнешь с того, как чудовища откусили мои пальцы.