У Венделла пока ещё не было своего мобильного, и вместо эсэмэсок нам приходилось переписываться в онлайн-чате. Окошко с извещениями мигало красным – его не было в сети. Но я всё же решила отправить сообщение – прочтёт, когда сможет.
«Пришёл ответ из заповедника», – после этой фразы я не знала, что сказать. Красная точка всё так же мигала в окошке, пока я неподвижно сидела в кресле. Наконец я сдалась и просто плюхнулась на кровать.
Через какое-то время ко мне поднялась мама и сказала, что Венделл посылает видеовызов. Я лишь качнула головой: потом поговорю. Даже поднять руки, чтобы разговаривать, было не под силу.
На следующее утро меня ожидала целая пачка электронных писем от Венделла.
«Что они сказали?»
«Им понравилась твоя песня? Они её используют?»
«Эй, ты здесь?!»
«Ты вообще живая???»
Я напечатала в окошке:
«Привет! Извини. Вчера не хотела говорить. Но да, они используют мою песню. Им понравилась идея».
Я подождала ответа.
«Так это же прекрасно? И что вчера пошло не так?»
«Они пригласили меня побывать там когда-нибудь, и я захотела попасть туда, чтобы увидеть кита. Родители сказали, что это слишком далеко и с меня будет довольно футболки с их символикой. О, и репортажа в прямом эфире с катера. Пока они будут общаться с китом. С помощью той песни, которую я им отдала».
Венделл ответил не сразу:
«Мне жаль, Айрис. Так нечестно. Ведь это была твоя идея, верно? Значит, ты имеешь право там быть».
Хотя в тот вечер я отправлялась спать с ощущением безвозвратной потери, всё же смогла удержаться от грустной улыбки. Даже если Венделлу не удалось изменить то, что случилось, было немного легче знать, что кто-то, кроме меня, понимает, как это несправедливо.
«Спасибо, Венделл. Наверное, я справлюсь. Но какое-то время это будет здорово меня бесить. Они обещают транслировать для меня экспедицию онлайн, но не думаю, что захочу смотреть».
«Да, я бы на твоём месте, наверное, тоже не захотел. Ну что ж, заходи, когда сможешь. Скоро будет хорошо виден Юпитер со всеми его лунами».
«Спасибо. До скорого».
Пока я печатала для Венделла, пришёл папа и сел на край кровати. Он держал в руках комплект колонок для компьютера.
Когда я вместе с креслом повернулась к нему, он показал на компьютер. Я махнула рукой и встала, уступая ему место.
Он подключил динамики, а потом вывел на You Tube видео катушечного магнитофона. Не такого древнего, как тот, что стоял в моём «Адмирале», но довольно старого. Вместо привычной мне округлой головки у этого была квадратная. На декоративной панели был изображён горбатый кит.
Когда магнитофон начал воспроизводить звук, я положила руку на динамик. Вибрации напомнили мне некоторые из песен китов, найденных мною на днях.
Папа открыл текстовой редактор. Печатал он быстрее и понятнее, чем когда разговаривал жестами.
«Родители вычитали это в журнале, когда я был маленьким». Он запустил видео и ткнул пальцем в название: «Пение горбатых китов, National Geographic, 1979». Затем показал на себя и сделал вид, будто надевает наушники.
– Каждый день, – показал он.
Мы посидели так какое-то время: он слушал, как поют киты, а я ощущала эти звуки через мембрану динамика, и оба мы следили за колебаниями кривых на экране. Папа поднимал и опускал руку, показывая мне, как волнами взлетает и опадает частота звука. Я вспомнила, как разглядывала записи нот, на которых горбачи представлялись симфоническим оркестром. В описании говорилось, что они используют диапазон частот от самых высоких до самых низких. Неужели они никогда не доходят до 55 Гц? Уж если они освоили промежуток от двадцати до ста и далее – то тысячи герц, хотя бы самые короткие части их пения, должны совпадать с голосом Синего-55. Я задумалась: он ведь тоже мог бы распознать эти отрывки, когда был близко. По крайней мере, отдельные ноты, если не всю песню.
«До того момента никто не подозревал, какие сложные у них песни, – напечатал папа. – Тогда ещё широко практиковалась охота на китов. Но когда их услышали, люди стали протестовать против их добычи. Оказалось, что мы многого о них не знаем».
Так, значит, их спасли песни. Такая в них заключена сила.
«Я тоже хотел их найти», – напечатал он.
– Китов? – показала я.
Он кивнул.
– Это ты сам придумал для них жест в виде буквы «Y»?
– Ага, видишь, она похожа на китовый хвост?
Он поднял руку с открытым большим пальцем и мизинцем. Я показала, как волнообразно поднимать и опускать руку, чтобы походило на хвост плывущего кита, и добавила знак горизонта другой рукой.
Наверное, так папа просил у меня прощения за то, что случилось за обедом. Я всё ещё злилась, что не смогу поехать на Аляску на встречу с китом, но, по крайней мере, у нас теперь есть о чём поговорить. До сих пор мы не находили каких-то общих интересов. Я не надеялась, что попытки достучаться до Синего-55 помогут мне заодно достучаться и до папы. Но это было до того, как я узнала, что папа тоже увлекался пением китов. А значит, он мог бы понять, насколько они стали важными для меня, раз поднялся ко мне и рассказал, как когда-то их слушал.
Я уже собиралась расспросить его про старые записи, когда он напечатал:
«Хотел бы я, чтобы ты тоже могла их услышать».
Я была готова сказать папе, что могу слышать китов, просто не так, как он. Но не знала, как ему объяснить, чтобы он понял.
Каждый день я старалась забыть о Синем-55. Не читала ни про экспедицию, ни про китов вообще. На какое-то время в моих бусах оставались лишь кнопки от «Зенита», но потом я всё же вернула компас: мне не хватало его надёжной тяжести. Мне по-прежнему нравилось думать о людях, когда-то давно прокладывавших курс с его помощью.
Мистер Гуннар снабдил меня очередным безнадёжным пациентом: старинное радио, умолкнувшее давным-давно. Однако я не сомневалась, что во всём разберусь. С приёмниками всегда можно понять, как взаимодействуют их части. И заранее понять, удастся их починить или нет. Так устроена вся электроника: она или работает, или нет. И не остаётся места для сомнений.
Учёным потребовалось немало времени на то, чтобы понять, как китам вообще удаётся испускать звуки. Ведь они не могут открыть рот и петь, как люди. Их песни зарождаются в пустотах внутри тела, как если прогонять воздух из глотки в нос.
Стоило мне прикоснуться к внутренностям старого приёмника, и изоляция на проводах рассыпалась в труху. Даже если я заставлю его работать, оголённые провода замкнёт, и весь мой труд сгорит синим пламенем. Я полезла в клубок запасных проводов в поисках замены.
Поёт ли сейчас Синий-55? Слышит ли его кто-нибудь?
Я отставила радио и села за стол. Приближалась годовая контрольная у мисс Конн, но я за неё даже не бралась. Темой своего исследования я выбрала радиосвязь, но недавно спросила, нельзя ли поменять её на китов. Не то чтобы я охладела к радио, но для работы на тему китов я могла бы использовать то, что уже успела прочитать.
Если я снова попрошу изменить тему, у мисс Конн сделается такая физиономия, будто она подавилась собственной желчью. Но я просто не могла заставить себя что-то написать про китов. Скажу ей, когда буду сдавать работу.
Чтобы сделать выписки, я открыла несколько самых любимых страничек в сети.
«Радиоволны можно услышать на расстоянии шестьдесят три мили».
Но это уже не казалось таким выдающимся фактом теперь, когда я знала, как далеко распространяются песни китов. Даже дальше, чем за сотни миль, о которых я читала прежде. Песня может лететь по волнам океана, биться, как одинокое сердце, и снова возвращаться в волны.
Люди, которые ждут кита в заповеднике, не должны быть такими. Там должен быть кто-то, кто сможет его услышать и понять.
Я тряхнула головой, чтобы избавиться от непрошеных мыслей. Я даже потрясла руками, чтобы освободиться от хватки, которой держал меня Синий-55. Мне больше не было никакого смысла о нём думать. Довольно и того, что я сумела ему помочь. Пора вернуться к тому, в чём я действительно хороша – починке вещей, – и забыть навсегда об этом ките.
Открытый мною вебсайт был посвящён тревожным сообщениям, передаваемым с помощью радио и телеграфа. Я добавила в своё исследование новые выписки.
Фермер сумел подключить рацию к аккумулятору трактора, когда родной аккумулятор разрядился. И как раз успел вовремя получить штормовое предупреждение, чтобы увести семью в безопасное укрытие.
Галантерейщик отослал свою дочь в деревню подальше от города и от газетного репортёра, в которого она влюбилась. Когда девушка получила от него телеграмму «Матильда, я тебя люблю и прошу твоей руки», каждый из них привёл на телеграфную станцию по чиновнику, чтобы оформить законный брак с помощью азбуки Морзе, после чего Матильда вернулась домой.
Солдат в лагере для военнопленных собрал радио из дощечек, бритвенного лезвия, карандаша, английской булавки и куска проволоки от лагерной ограды. По ночам он слушал новости с линии фронта и пересказывал их своим товарищам.
Я вытащила из нижнего ящика фотографию Синего-55 и запись его песни, где недавно их спрятала, и вернула на стену.
Люди всегда находили способ сказать что-то друг другу, когда очень хотели.
И я найду способ.
21
А что, если я всё-таки сумею туда добраться? Если я появлюсь в заповеднике, когда оттуда будет отправляться экспедиция, они поймут, что для меня это не шутки, что я не просто школьница, выполнившая проект по науке. И даже если меня не пустят на катер, я буду в океанариуме в тот момент, когда Синего-55 пометят. Я увижу, как он проплывает в заливе, когда зазвучит песня.
Детям разрешено летать без взрослых с двенадцати лет. Если я улечу в день, когда в школе идут занятия, дома меня хватятся не раньше, чем приземлится самолёт. Вот только ближайший от заповедника аэропорт находился в трёх часах езды на автомобиле.