Я всматривалась в карту на экране компьютера. Билет на самолёт покроет львиную долю расстояния, разделяющего нас с Синим-55. Труднее всего будет преодолеть последние 150 миль. Эх, вот бы уцепиться за песню Синего-55, чтобы она сама привела меня к нему! Я боялась, что однажды больше не смогу почувствовать его музыку.
Я пока даже не знала, сработает ли это вообще, но была уверена, что должна попытаться попасть к нему. Я как можно скорее сяду в самолёт, а потом постараюсь найти такси или автобус, чтобы как можно ближе подобраться к заповеднику. Может, к тому времени меня задержат. Родителям не составит труда догадаться, куда я направляюсь. Но я не могла сдаться и бросить Синего-55.
Покупка билета на самолёт стала отдельной проблемой. На деньги, полученные за ремонт приёмников, далеко не улетишь. И даже если бы этого хватило, приобрести билет можно было только по кредитке. Я откинулась в кресле, задумчиво осмотрела полки с коллекцией и опустилась на пол у кровати. В голове копошилась идея, совершенно не приводившая меня в восторг, но упорно не желавшая сдаваться. Казалось, из комнаты откачали весь воздух, как в тот раз, когда мама забрала всю коллекцию в гараж. Подолом рубашки я протерла до блеска бока «Филко», удаляя следы своих пальцев. Я положила ладонь на телефон, ощущая в руке вибрации пения Синего-55. Разве я не дала ему обещания?
Моё письмо мистеру Гуннару было коротким, но мне показалось, что потребовалось не меньше часа, пока я решилась его отправить.
Я всегда повторяла, что никогда не продам свои приёмники – только в случае катастрофы.
Несколько приёмников я разместила для продажи на еBay, в двухдневных аукционах, чтобы скорее получить деньги на счёт.
На следующий день после уроков я зашла домой за «Филко» и завернула его в старую простыню, чтобы не поцарапать. И может быть, ещё для того, чтобы не смотреть на него.
Тристан пообещал подбросить меня до антикварного магазина. Увидев, что я жду его у себя в комнате с замотанным в простыню радио, он спросил:
– Это же…
– Да, – перебила я, не давая ему закончить. – Мистер Гуннар спит и видит, как купить его. И я не прочь с ним расстаться. – Чтобы Тристан не видел, как плохо даётся мне эта ложь, я отвернулась. Но в то же время это было и правдой. Потому что я расставалась с радио ради чего-то гораздо более дорогого для меня.
– Ты не отнесёшь его за меня? А я подожду в машине. – И я проскочила мимо брата на лестницу.
Судя по тому, как просиял мистер Гуннар при нашем появлении, он до последнего не верил, что я всё-таки приду. Честно говоря, я и сама не очень верила.
Когда подрасту, постараюсь снова найти и выкупить «Филко». Может, даже у кого-то вроде меня, поставленного перед суровым выбором. Перед катастрофой.
Я приподняла край простыни и погладила корпус приёмника, прощаясь с ним. Возможно, прощаясь надолго – судя по тому, как мистер Гуннар поднял брови в молчаливом вопросе. Да, я решила.
Он встал на колени и внимательно осмотрел «Филко». По его лицу было понятно, насколько его впечатлило то, что он увидел. Прикрыв глаза, он несколько раз включил и выключил «Филко», прислушиваясь к его звучанию.
Наконец мистер Гуннар обвёл лицо открытой рукой и сжал пальцы в кулак. Прекрасно. Он поблагодарил меня и потянулся за чековой книжкой.
«Спасибо!» – написала я на прощанье. Мне пришлось бегом покинуть магазин, опередив Тристана и свои сомнения в том, что я ещё могу передумать.
– Ничего себе! Ты и правда это сделала! – показал Тристан, когда мы вернулись в фургон.
– Ты бы не мог подвезти меня в банк?
Мы свернули на одну из боковых улиц, и Тристан положил деньги на депозитный счёт вместо меня.
Я водила пальцем по гравировке на крышке компаса и таращилась в окно, старательно притворяясь, что не замечаю его тревожного взгляда. Но когда Тристан похлопал меня по плечу, пришлось посмотреть на него.
– Ты точно в порядке? – спросил он.
– Конечно. – Надеюсь, я достаточно убедительно улыбнулась и откинулась на спинку пассажирского сиденья, как делала это каждый день.
Подумаешь, ерунда какая!
22
Позднее на той же неделе я зашла в банк через дорогу от нашей школы. Мне достаточно часто приходилось бывать там с мамой и папой, так что я знала порядок действий. Родители всегда предъявляли водительские права, которых у меня, конечно, не было, так что пришлось позаимствовать копию моего свидетельства о рождении из маминого стола. Мне нужно было снять деньги с моего счёта, чтобы положить их на кредитную карту, которые выставлены на всех кассах в магазинах Walgreen’s. Я никогда не обращала на них внимания и даже не знала, какая у них максимальная стоимость. Поэтому собиралась просто купить их столько, сколько потребуется для оплаты билета на самолёт.
Вместо привычных джинсов и относительно чистой футболки я нарядилась в белые брюки и блузку на пуговицах. И зашла в банк как ни в чём не бывало.
У крайней стойки я взяла бланк на снятие денег и заполнила его так, как делала всегда, когда приходила с родителями. За исключением того, что сумма оказалась намного больше обычной.
Стоя в очереди в кассу, я старалась преодолеть сотрясавшую меня нервную дрожь. Все поймут, как я испугана, если увидят, как я тереблю угол бланка или бусы на шее. Но и стоять по стойке «смирно», руки по швам было неестественно. Я глубоко вдохнула и представила, что под моей рукой вибрируют звуки пения Синего-55.
Наконец подошла моя очередь. Я шагнула вперёд и протянула кассирше свой бланк. Пока она рассматривала меня и бумагу, я постаралась выпрямиться, чтобы казаться выше. Она что-то сказала, и я подумала, что она спросила мой ID, и просто протянула ей копию свидетельства о рождении. Она сказала что-то ещё, но я не сумела прочесть по губам, вытащила из подставки ручку на цепочке и показала жестом, чтобы она написала свой вопрос. На обороте бланка кассирша набросала:
«Твои родители здесь? Чтобы снять деньги с такого счёта, нужна подпись одного из них».
Мне стоило большого труда не разрыдаться, когда я это прочла. Я заработала все эти деньги своими руками, ремонтируя старые приёмники. И я имела право снять их сама. Но я улыбнулась как ни в чём не бывало и написала:
«Они никак не могут отлучиться с работы. Я сбегаю за их подписью и вернусь».
Кассирша прочла и покачала головой:
«Нет, я имела в виду, что кто-то должен прийти сюда сам, предъявить свой ID и лично подписать бланк».
Я небрежным движением закинула бланк и свидетельство в рюкзак и написала:
«Да, конечно, я просто забыла. Мы придём позже. Спасибо!»
Я пошла прочь, мило улыбаясь и прощально размахивая рукой, а напоследок добавила на языке жестов пару таких слов, из-за которых наверняка угодила бы в Большие Неприятности – если бы меня кто-то понял.
И что теперь? Единственным оправданием продаже моих приёмников была необходимость раздобыть денег на поиски Синего-55, но я не могла их получить. Даже если я попрошу родителей подписать счёт и скажу, что собираюсь купить какое-то радио или запчасти, они не поверят, что мне нужно так много. Они уже обратили внимание на то, что каких-то экспонатов в моей коллекции не хватает, и пришлось им сказать, что мне больше нравится чинить их, чем хранить, вот я и рассталась с некоторыми экземплярами, чтобы купить другие, требующие ремонта. Это даже не было ложью – я действительно собиралась приобрести ещё приёмники, когда накоплю денег. Но именно сейчас главным для меня был кит.
Я села на велик и покатила прочь от банка, но не домой. Мне требовалось выговориться перед тем, кто меня поймёт.
Пришлось долго ждать, пока бабушка наконец откроет мне дверь, крепко обнимет и усядется вместе со мною в своё любимое кресло-качалку у окна.
Какое-то время я просто сидела и смотрела в окно, как и она – устремив рассеянный взгляд в пространство. Насколько я могла судить, ничего особенного: деревья и автомобильная парковка.
Хотя бабушка не смотрела на меня, я подняла руки и выплеснула всё, что не давало мне покоя, всё, что я пыталась сделать и в чём потерпела неудачу. Я рассказала ей про Синего-55, про созданную мной песню, про задуманную поездку, про проданные приёмники и деньги в банке, к которым у меня нет доступа. Может быть, исповедь далась мне так легко, потому что бабушка даже не взглянула на меня и потому что она и так понимала, что я чувствую. А может, по обеим причинам.
Но ведь она должна была знать, что мне просто необходимо было её увидеть, что я не просто так явилась сюда, чтобы всё это рассказать. Стоило ей обернуться – и она увидела бы, как мне больно. Я не ждала от неё помощи. Достаточно было того, чтобы она сказала, как ей жаль. Мне стало бы легче: знать, что кто-то понимает моё отчаяние и верит, что всё будет хорошо. Но вместо этого я почувствовала себя пустым местом.
– И знаешь, что ещё нечестно? – показала я, пока она продолжала отрешенно смотреть в окно. – Не ты одна скучаешь без дедушки. Но мы не можем просто сесть и оплакивать его. Маме с папой надо работать, а нам с Тристаном – учиться в школе.
Наконец я уронила руки на колени. Я не могла найти способ передать всю боль от того, что потеряла кита, не успев его найти, как будто он ушёл на глубину, едва мои пальцы коснулись его спины. Может, бабушка и знала жест для такой вот душевной боли, но я нет. Здесь не годился знак «больно» – как для ободранной коленки или мигрени, но и повернуть руку перед сердцем, показав «горе», тоже не имело смысла. Ведь потерять кого-то незнакомого – совсем не то, что потерять дедушку. Ближе всего было бы показать на сердце так, будто что-то его пронзает. Но как тогда добавить в жест нечто трогательное или доброе, зародившееся вместе с песней?
И тут бабушка обернулась ко мне и спросила:
– И где это на Аляске?
Я не сразу сообразила, что от меня ждут ответа. Мне казалось, что меня вообще не замечают.