Солдаты поигрывали ножами, у двоих были фальшионы.
Один зачинщиков драки демонстративно сплюнул, заявив, что у него выпивка просится обратно при виде «араргской рожи». Виконт в долгу не остался, с вызовом ответил на оскорбление, чем ещё больше разозлил солдат.
Двое с фальшионами атаковали одновременно. Третий, вооружённый только ножом, пока держался в стороне, предлагая делать ставки, за сколько товарищи уложат «зарвавшуюся свинью».
Удары сыпались градом — наклонно, вертикально, снизу вверх, но виконт умудрялся их отбивать, либо уворачивался. Шпага тихо звенела, став продолжением руки хозяина, подныривая, взлетая, крутясь.
На стороне норна были ловкость и быстрота, которой не могли похвастаться подвыпившие солдаты. Зато их больше.
Подлецы, они зажимали его в тиски! Один метил в лицо, другой — в шею.
— Мой норн, сзади! — испуганно крикнула я.
Услышал, резко пригнулся, позволив противникам проткнуть пустоту. Они чуть не покалечили друг друга. Норн тут же вонзил кинжал в неосторожно подставленное колено, одновременно очерчивая полудугу шпагой. На излёте она зацепила руку второго солдата.
Мне дали пощёчину, обозвали араргской подстилкой, попытаются схватить, но я ударила покушавшегося на меня человека локтем в живот и со всех ног бросилась за помощью.
Но никто не желал связываться, все боялись, а стражи не видно.
Пришлось вернуться обратно, на всякий случай подобрав с мостовой булыжник.
Толпы нет — попрятались. Причина понятна: труп солдата со вспоротым животом. Того самого, с покалеченным коленом.
Двое других никуда не делись и, кажется, ещё больше ожесточились.
Виконт был ранен: по куртке расползалось багряное пятно. Слава Шоану, только в плечо. Уже не так быстр, как в начале, но солдат к себе не подпускал.
Смертельный танец посреди грязной весенней мостовой продолжался. Солдат с фальшионом шёл напролом, второй страховал его.
Мне стало так страшно, что перехватило дыхание. Беспрерывно повторяла молитвы Шоану, не в силах оторвать глаз от этих троих.
Не сдержала тихий возглас радости, когда виконт отбил коварный удар и, сделав обманное движение, вспорол бок противника. И тут же захлебнулась воздухом: увидела сверкнувший в воздухе нож. Норн его не заметил: добивал солдата.
Всё, что успела, — в ужасе вскрикнуть.
Солдат ухмыльнулся, наблюдая за тем, как виконт оседает на землю, и, обернувшись ко мне, лениво протянул:
— Так и быть, дарю любовничка. Только он тебе уже не пригодится, красотка, найди другого. И на падаль, детка, больше не бросайся.
Вместо ответа швырнула в него камнем. Разумеется, промахнулась.
Кинулась к норну, упала рядом с ним на колени, в паническом страхе глядя на расплывающееся кровавое пятно на груди.
Виконт тяжело, с присвистом, кривясь от боли, дышал. Лежал посреди подтаявшего снега, всё ещё сжимая в пальцах шпагу. Кинжал воткнут в труп солдата, только что отдавшего душу местным богам.
Янтарные глаза остановились на мне.
Обняла его, приподняла голову, уложила себе на колени. Судорожно попыталась оторвать полосу от нижней рубашки, чтобы перевязать рану. Получилось не сразу.
Его пальцы сжали мои, а потом отпустили.
— Прости меня, — тихо, с видимым усилием, прошептал он. — Скажи, что простила.
— Конечно, простила.
Как можно ответить иное умирающему? Особенно когда сердце заходится от страха и волнения. Он ведь не просто бывший хозяин, не чужой — отец моих детей, самых дорогих существ на свете, человек, которого немногие знали ближе, чем я. Я его по-своему любила, пусть и не так, как ему хотелось. Больше жалела, сочувствовала — всё-таки общее прошлое, всё-таки у него чувства ко мне…
Наклонилась, дрожащими пальцами расстегнула куртку, рубашку норна, ощутила кожей горячую кровь, запах которой, казалось, перебивал все остальные.
Немного мутило, но я переборола себя, вытащила нож, ладонью остановила кровь, кое-как наложила повязку.
— Поцелуй. В последний раз. Раш у Готовера. Обещай, что не бросишь сына. Шпагу ему отдай…
Всхлипывая, замотала головой, заверяя, что всё будет хорошо, и, как просил, поцеловала.
Сжала его ладонь, накрыла своей.
— Я приеду в Арарг. Кем, когда и насколько, не знаю, но приеду. Не обещаю, что стану жить с вами, но не сбегу, не буду прятаться.
Гладила его по мокрым спутанным волосам и чувствовала себя такой беспомощной.
Подозвала прохожего, наконец решившегося заглянуть в переулок, попросила врача и помочь перенести раненого в мой дом. Почему не в гостиницу? Там он умрёт, а я выхожу.
На вопрос, кто он мне, солгала — муж. Зато никаких вопросов.
Врач сказал, что рана опасная, но виконт потерял немного крови, поэтому есть шансы на благоприятный исход.
Я кивала, сидя в изножье постели и периодически со страхом посматривая на норна. Он пребывал без сознания. От того, очнётся ли, многое зависит. Самые трудные — первые двое суток, если переживёт их, то встанет на ноги.
Пережил.
Сидя у постели виконта, ухаживая за ним, думала о том, что делать дальше. Работу, разумеется, бросила: какая работа, если он слабее Сагары? Разрываюсь между ними…и самой собой.
Это ведь как обещание, он ведь меня первой увидел, открыв глаза. И думает, что я буду рядом, останусь с ним.
Тупик. Хоть действительно за него замуж выходи! Только ведь это навсегда, возвращение в королевство рабов. Да, не одной из них, а хозяйкой, но я не желала владеть живыми людьми. И не смогу молчать, видя обыденные издевательства. А ещё ведь есть я, та самая клетка…
Вспомнился Тьёрн и давние мысли насчёт замужества. Тогда я сравнивала мага с ллором Касана. Сравнила и в этот раз, только виконта и мёртвого жениха, чьё кольцо вё ещё хранила. Да, на первый взгляд то же, но покойный маг меня не бил, вещью не считал и друзей не убивал. Но ведь раскаялся, кажется. Только я всё помнила.
Брак по расчёту? Мне — сына, деньги, виконту — меня. Другая бы, не раздумывая, согласилась, а я нет. Выхаживала норна, думала о жертве Тьёрна, себе, Сагаре. О том, какая судьба ждёт дочь, она станет официальной дочерью виконта. Со мной всё ясно, ясно, что не приму Арарг, буду изображать счастье, тосковать и тяготиться ролью жены. И освободить меня на этот раз сможет только смерть мужа — таков закон.
Куколка в шелках и бриллиантах, не смеющая переступить черту, неравная по рождению и отношению. Не уверена, что даже для виконта я такая, как он. Привязанность, она разная и вовсе не подразумевает взаимопонимания и уважения чужих желаний. Иногда в ней уважают и слышат только себя.
Если Сагару удочерит виконт, из неё воспитают привычную к рабству араргку, такую же девушку на заклание, как норина Мирабель, так же выдадут замуж по воле отца, дабы укрепить родственные связи. Без любви, не спросив даже меня — не то, что её. Продадут тому, кто выгоден роду. Потому что так положено в аристократическом кругу: дочери — разменная монета в политических играх. Их наклонности, их интересы никого не интересуют. Девочкам с детства вдалбливают, что единственное предназначение женщины — родить мужу наследника. Потому как ни для чего иного супруга не нужна. Приданое, связи, наследник — и никакой любви.
Матери в выборе женихов участия не принимают, даже не обладают правом совещательного голоса. Как решит отец, так и будет. Виконт, к примеру, уже присматривал будущего жениха для Ангелины, проглядывал списки дворянских родов. А ведь она ещё так мала!
Худородные норины свободнее: их никто не принуждал, они могли выбирать. Сагара не сможет. Я ведь ничего не смогу изменить, вмешаться в многовековые традиции…
Нет, я не брошу сына, но жить с виконтом не стану.
Поселиться в другом месте в Арарге? Но я ненавидела это королевство и всё, что с ним связано. И там я всё равно торха, пусть и освобождённая. Отношение будет соответствующее. Можно, конечно, пожаловаться виконту, но не хочу быть ничем ему обязанной. Хватит! Все долги розданы, новых я не желаю.
Хочу жить без норна, потому что, чтобы ни говорила, никогда не забуду вкуса плётки в его руках. Чтобы виконт ни говорил о законе, законом в своём замке был он.
Да, норн часто жалел меня, да, любил, но унижал! Что заставляло его кормить меня, как собаку, вдали от людских глаз? Что мешало подписать вольную, поговорить со мной, как с человеком, убрать поводок? Ничего, он просто не желал и не понимал зачем. Виконт араргец, а для этого народа все люди иных рас — второго сорта.
Разумеется, не могло быть и речи, чтобы виконт присутствовал на дне рождения Рагнара. Я написала письмо норине Мирабель, заверила, что всё хорошо, и отправила на гридорский адрес. Догадывалась, что оно её не обрадует, особенно то, что норн здесь, что его чуть не убили из-за меня, но она должна была знать.
Откладывала тяжёлый разговор со дня на день, не желая огорчать больного. Оказывается импари стать легче, чем объяснить отказ. А всё потому, что я переживаю за здоровье виконта, особенно душевное.
Наконец решилась: что толку тянуть и ещё больше привязывать к себе?
Был июль месяц, и тёплый ветер колыхал занавески гостиничного номера, куда, оправившись, перебрался виконт: он не желал стеснять меня.
Виконт сидел и смотрел, как я читаю письмо из Арарга. Адресованное ему письмо от супруги. А я не могла сосредоточиться под его взглядом. Он как кинжал — в нём столько нежности и любви.
Протянул руку и коснулся моих волос. Улыбается.
Норина Мирабель, вот, не улыбалась. Она ведь не только ему письма писала: второе предназначалось мне. Как и предполагала, норина обрушила на меня поток негодования и обвинений, утверждала, что я едва не погубила карьеру мужа, навлекла на него выговор короля, чуть ли не довела до самоубийства.
«Он так исхудал, походил на привидение, не спал, не ел, месяцами не бывал дома, — писала норина Мирабель. — Когда возвращался — молчал и пил. К себе подпускал только сына, даже велел Рагнару у себя в спальне постелить. Я боялась, что с ума сойдёт. И всё из-за тебя! А потом ты пишешь, что он из-за тебя же стоял на пороге смерти. Иалей, я и не подозревала, что ты такая жестокосердная тварь. Перестань его мучить! Если не нужен, отпусти».