Из-за неожиданной женитьбы Коле пришлось задержаться, а через три положенных ему дня он поехал за своей группой. Когда прибыл на место, то узнал, что весь их десант погиб, а итальянский корпус сдался в плен… Вообще, мой брат был человек легкий и счастливый. Я всегда ему говорила: «Ты родился не просто в рубашке, но еще и во фраке».
АЛ: Вы, Зоя Борисовна, тоже человек везучий. Для других война – своего рода пауза, в которой не было ничего, кроме выживания, а для вас это время интересной и насыщенной жизни. Впрочем, как я понимаю, все было вместе: и самые неожиданные сюжеты, и настоящие опасности… Ведь военная Москва – город не только архитекторов и филологов, но, в первую очередь, центр власти. Жизнь столицы определяют небожители, перемещающиеся на «Зисах», а также их представители на земле, легко узнаваемые по форме одежды. Как это у Ахматовой – «верх шапки голубой»?
ЗТ: Начать надо с того, что в конце войны умер Алексей Толстой. Незадолго перед его кончиной я ходила к нему в больницу, отвозила «По ком звонит колокол»… Кашкин только закончил перевод, и Алексей Николаевич захотел с ним познакомиться. Так что последнее, что он читал, был этот роман.
АЛ: Похороны Толстого были правительственные? Пышные?
ЗТ: Все как полагается. Митинг. Но у меня с этими похоронами связано более сильное впечатление. Мне всегда был симпатичен Каплер. Когда он жил в Ленинграде, на Дворцовой набережной, мои родители с ним дружили. Его женой тогда была красотка Тася. Мне было точно известно, что Каплер арестован. Я даже знала, почему. И вдруг вижу – Алексей Яковлевич. Говорю брату: «Коля, смотри…». А Колька отвечает: «И принцесса рядом». Действительно рядом с Каплером опять Аллилуева.
К этому времени я с Аллилуевой уже познакомилась. По крайней мере, мы были друг другу представлены. Сразу после того, как мы приехали из блокадного Ленинграда, Каплер пришел к нам в гостиницу «Москва». Кто-то ему сказал, что папа погиб, а, оказывается, мы живы. Он просто светился от радости. Через некоторое время приходим с подругой в Третьяковскую галерею. В залах страшно холодно, посетители в пальто. И вдруг появляется парочка. Смотрю: Каплер. А рядом такая рыжеволосая, кудрявая, в элегантном синем пальто с маленьким каракулевым воротничком, очень симпатичная девушка. Сильно моложе его.
И нескольких недель не прошло, как мы с Каплером так тепло встретились, а тут я вижу его снова. Я бросаюсь к нему: «Алексей Яковлевич!», а он как будто не узнает. Здоровается, конечно, но никакого восторга почему-то не испытывает. Я не отстаю, продолжаю его приветствовать. Тогда он говорит: «Познакомьтесь». Мы с его спутницей пожимаем друг другу руки, называем имена. Ну, Светлана и Светлана… Когда я вернулась к своей подруге, она посмотрела на меня остолбеневшим взглядом: «Ты знаешь, кто это?» – «Ну, конечно, это Каплер». – «Это дочка Сталина». Я даже не поверила. А через несколько дней узнала, что Алексея Яковлевича арестовали. Арест был недолгим и, вернувшись, он в первую очередь возобновил отношения со Светланой. Как видно, тут действительно было чувство. Тогда его арестовали опять.
В лагере Каплер тяжело заболел и женился на женщине-враче, которая его спасла… Потом он очень изменился. Это был уже человек со вставными зубами, которые сделали его совершенно непохожим на самого себя. А в начале сороковых годов он был очаровательный. Типа, знаете ли, молодого Рязанова.
Оказалось, это не последнее мое пересечение со Светланой. В семидесятых годах, в Грузии, я была приглашена к одному художнику-академику. Народу множество. Ждут Аллилуеву. Тут она звонит и говорит, что не придет, так как за ней не прислали машину. Художник начинает ее умолять: «Я готов через десять минут быть у ваших ног». «Нет, – отвечает Светлана. – Мне должны подать машину. Раз не подали, я не поеду».
АЛ: Хорошо не расстреляли.
ЗТ: Да, характер еще тот. Пока ждали Светлану, все были немного напряжены, а после ее отказа сразу расслабились.
АЛ: Кого только, Зоя Борисовна, вы не знали! Даже Светлану Аллилуеву. Может, вы и отца ее знали?
ЗТ: Не знала, но видела близко-близко… Случилось это во время Парада победы.
АЛ: ?!
ЗТ: Сперва надо сказать о том, что о победе сообщили ночью, хотя слухи ходили давно… Толпы летели в сторону Красной площади. Все были такие счастливые! На последние деньги мы покупали мороженое и дарили солдатам… Тогда американское посольство находилось еще на Моховой. Рузвельт к этому времени уже умер, из посольства поприветствовать собравшихся вышла его вдова. Как все орали! На балконах играли музыканты. Многие танцевали, пели песни. С кем только мы в эту ночь не обнимались!
Разговор о стихах
Как-то мы с ней беседовали о самом знаменитом мандельштамовском стихотворении.
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются глазищи
И сияют его голенища.
Как, к примеру, понимать «хватит на полразговорца»? Значит, на целое не приходится рассчитывать. И половины может не быть.
Чувство такое, что воздух кончился. Поэтому не различить голоса стоящих рядом и земля уходит из под ног.
И вообще – не ощущения, а какие-то обрывки: не чуя… не слышны… припомнят… Зато кремлевский горец виден отчетливо, как на парадном портрете.
Оттого и сказано про голенища. Уверенный такой блеск. Сразу понятно, что генералиссимус твердо стоит на ногах.
Мандельштам сравнивает «наши речи» и его «слова». У нас-то они шаткие и расплывчатые, а у Сталина безусловные и неколебимые.
В этих стихах удивительна конкретность. Шагов именно десять. Разговорца половина. Не просто сапоги, а уже упомянутые голенища.
Такая квадратура круга. С одной стороны, безмерность и зыбкость, а с другой – абсолютная точность.
Какое отношение это имеет к литературе? Конечно, всякая тирания имеет отношение к литературе, но у поэта на этот счет есть добавление.
Не думал ли Мандельштам о том, что все уже круг авторов и читателей. Что еще немного – и поэзия превратится в диалог двух-трех человек.
Так что «наши речи» могут быть поняты буквально. Вот, к примеру, на улице он встретил коллегу и захотел почитать ему стихи.
Они остановились, словно для того, чтобы обсудить погоду, а на самом деле разговаривают о главном.
Может, Мандельштам читает эти крамольные строки? По крайней мере, лицо собеседника говорит о том, что произошло нечто непоправимое…
Помимо современников-собеседников есть еще собеседники в прошлом. Ведь произведения такого масштаба всегда стоят на прочном фундаменте.
Уж не Блока ли тут надо вспомнить? А также ветер, снег, плакат «Вся власть Учредительному собранию» и двенадцать вооруженных людей.
Там ведь тоже никто никого не слышит. Можно сказать, не чует страны, и, ведомый неясной силой, слепо идет через снег.
Разыгралась чтой-то вьюга,
Ой, вьюга, ой, вьюга,
Не видать совсем друг друга
За четыре за шага.
«Четыре» стоят «десяти» и «полразговорца». С той лишь поправкой, что расстояние чуть увеличилось, а слов практически не осталось.
Рука Москвы
Кремлевского горца Зоя Борисовна видела с того же расстояния, с которого его описал Мандельштам. Если поэт разглядел голенище, то ей бросилась в глаза рука.
На параде Победы студенты Архитектурного шли рядом с трибуной. Она изумилась, что Сталин конопатый и у него узкий лоб.
Еще больше ее поразило то, что вождь все время поворачивается, но его рука остается на месте.
Нет, конечно, объяснение тут несложное, но для того, чтобы с ним примириться, следует слишком многое пересмотреть.
Шагая в колонне вместе с однокурсниками, для этих мыслей нет времени. Тут и двух-трех десятилетий может не хватить.
Начнем с того, что Сталину трудно долго держать на весу руку, а стоять ему нужно не один час.
Вот какой-нибудь умелец и предложил: давайте поможем нашему лучшему другу перетерпеть его встречу с народом.
Пошли даже на то, чтобы на время поступиться принципом социалистического реализма. Все же часть тела еще никогда не получала такой самостоятельности.
Воображаете эти хлопоты? Сперва ее втайне приносят и укрепляют, а потом она вырастает вместе с фигурами на трибуне.
Все бы удалось наилучшим образом, если бы Сталин время от времени не отвлекался. Начнет разговаривать со своим соседом – и сразу виден механизм.
Уже и неясно, от чьего имени рука приветствует население. Уж не забыла ли она о своем хозяине, подобно Носу или Тени?
Впрочем, не станем в этот сюжет вовлекать Гоголя и Шварца. Достаточно того, что у нас есть Мандельштам.
Кукла Сталин
Не висит ли мир на ниточках? Не управляет ли им кукловод? Эти ее мысли можно было бы назвать фантазией, если бы они не пересекались со стихами Мандельштама.
Когда мы повнимательней вглядимся в текст поэта, то перед нами предстанет крохотная сцена и труппа деревянных актеров.
Стук-перестук… Рука вправо, влево, вперед… Дробный ритм движений маленьких искусственных человечков.
Первое лицо, конечно, великий и ужасный Карабас.
И опять же стук-перестук… Шарниры скрипят, пружинка поднимает веки, горят стеклянные глаза.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, дарит за указом указ —
Кому в бровь, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз
Что ни казнь у него, то малина
И широкая грудь осетина.
Что за удивительные глаголы! Свистит, мяучит, хнычет… Конечно, все это под силу только куклам.