Зоя Борисовна Томашевская в Пушкине. 2006 год
АЛ: Как роман?
ЗТ: А Вы почитайте стишки. Все стихи шестнадцатого года об этом. Другое дело, что все это было благородно и нескандально. Так как это и должно быть у этих двух людей. Так вот, я рассказываю Бродскому о том, кто приходил к нам на Пасху, и добавляю, что всегда бывал Николай Павлович Анциферов. А до этого Иосиф меня спрашивал: «А хочешь мы разыщем кого-то из тех, кто уехал?», а я ему отвечала: «Да нет, мне тебя хватает». Но тут я вспоминаю о его предложении и говорю: «Единственный человек, которого я хотела бы увидеть – это Танечка Анциферова». – «А что ты о ней знаешь?» – «Знаю только, что в сорок третьем году она попала в Америку». Иосиф потыкал какие-то непонятные кнопки и буквально через минуту на экране компьютера появилось: «Татьяна Николаевна Анциферова-Камендровская. Вашингтон, улица, дом… Диктор «Голоса Америки». Иосиф пришел в восторг и сразу потребовал: «Позвони сейчас». И тут же набрал ее номер. «Таня, вы меня, конечно, не помните, – говорю я, – но я очень хорошо знала вашего отца». – «Как вас зовут?» – «Зоя Томашевская». Тут она так разрыдалась. И я в ответ. Потом она говорит: «Приезжайте ко мне на Пасху. Я вас умоляю». Иосиф немедленно купил мне билеты в Вашингтон, Таня меня встретила, и мы отпраздновали Пасху.
Я провела несколько дней в Вашингтоне. В Пасхальное воскресенье отправились в храм. Вашингтонская церковь стоит на холме. Такая американская Нередица… Всю жизнь я хожу в церковь в этот день, но у нас этот праздник проходит уж очень деловито. А тут как в театре. Женщины с цветами, маленькие дети с иконками в руках…
Думаете, уже финал? Не тут-то было. У меня была такая знакомая – Нина Нератова. В юности отличалась необыкновенной красотой. Среди наших студентов именовалась не иначе как «мадонна ВАХ». ВАХ – Всероссийская Академия художеств. Когда я поступила, она уже защищала диплом у Осмеркина. Еще в студенческие годы вышла замуж за архитектора Ивана Нератова… До войны Нератов участвовал в проектировании Дома Советов.
Нератов на фронте пропал без вести, и Нина опять вышла замуж. Это было уже замужество без страстей. Но зато второй муж устроил ей быт, хорошо относился к ее сыну. Потом умер и он. Нина осталась одна, жила на площади Искусств, в том доме, где находилась «Бродячая собака», только на самом верху… Мне нравилось к ней ходить. Нас связывали воспоминания. И квартира была примечательная. Книг немыслимое количество… Говорили обо всем. А об Иване ни словечка. Я даже не знала, что он вдруг объявился.
После моего возвращения из Америки Нина вдруг сама начала: «А теперь, Зоя, я должна рассказать…» Тут-то я узнала, что Иван не погиб, а попал в Америку, жил в Вашингтоне. Очень преуспевал, много строил, постоянно присылал ей посылки. Так и не женился… Наступает самый главный момент. Она показывает мне фотографию церкви, построенной по его проекту. Я ее сразу узнаю. Это та самая американская Нередица. «А ты знаешь, – говорит она, – что Иван умер, расписывая свод этого храма. Его нашли мертвым на лесах».
АЛ: Вот видите, как бывает. Все сошлось.
ЗТ: Да, как у Пастернака. «Судьбы скрещенья…»
АЛ: История, конечно, святочная, но эпоха страшноватая. И понять ее до конца может лишь тот, кто через это прошел. В сравнении с этим опытом даже эмиграция покажется санаторием.
ЗТ: Все же я вспоминаю это время с благодарностью. Особенно войну. До этого я была маминой и папиной дочкой, это была жизнь не моя, а родительская. А в войну я почувствовала себя самостоятельным человеком. Конечно, тут имеет значение возраст. В восемнадцать лет все необыкновенно интересно.
Что же касается эмиграции, то тут я могу вспомнить то, что слышала от Анны Андреевны. Был такой знаменитый концерт в Колонном зале. Сначала на сцену вышли чуть ли не семьдесят разных поэтов. Все по ранжиру, в соответствии со своей значимостью. Ахматова и Пастернак в самом конце. Семьдесят человек не вызвали никаких особых чувств, а когда появились эти двое, зал поднялся. Анна Андреевна, повернувшись к Борису Леонидовичу, сказала: «Дорого нам обойдутся эти овации»… После концерта собрались у Пастернака. Звонит Вертинский и просит разрешения приехать. Спрашивают Ахматову, она милостиво кивает: «Да, конечно». Когда Вертинский явился, застолье было в разгаре. Александр Николаевич берет слово и произносит: «Я хочу выпить за Родину. Кто, как не я, имеет право на этот тост». Пастернак на это говорит: «Вы – г.» Именно так, не полным словом, а одной буквой. Вертинский растерян, смотрит в сторону Анны Андреевны, но та кивает: «Да, да…»
АЛ: Может, это у него был такой «номер»?.. Вскоре в ответ на слова Всеволода Вишневского, предложившего тост «за советского поэта Пастернака», Борис Леонидович выскажется куда сильнее. Уши Александра Николаевича он поберег, а моряку Вишневскому сказал совершенно по-матросски…
ЗТ: Про Вишневского не скажу, а с Вертинским мне все ясно. Неслучайно Александр Николаевич потом сам пересказывал эту историю другим. Причем удивлялся, скорее, себе. Он не только осознал, что случилось, но, возможно, с этого момента ему вообще все стало ясно.
АЛ: Все-таки одно дело – петь в шанхайском ресторане, а другое – сидеть дома и смотреть на внезапно замолчавший телефон.
Комментарий Юрия Лотмана
Не очень уверен, что так оно и было. Хотя человек, который рассказал мне эту историю, божился, что знает ее из первых уст.
Речь об Алисе Георгиевне Коонен и Александре Яковлевиче Таирове. О том, что произошло в их жизни после того как закрыли Камерный театр.
Если все-же достоверность не абсолютная, то тогда это просто другой жанр. Не историческая новелла, а притча.
О чем притча? Об искусстве, отменяющем гибель. О том, что все убитые на сцене непременно выйдут кланяться и получат от зрителей груды цветов.
Кстати, в моей «тартуской тетради» есть размышления Лотмана о достоверном и легендарном. В нашем сюжете они будут как нельзя кстати.
Перечитываешь эти записи и опять представляешь Юрия Михайловича.
Во внешности чувствуется некоторая преувеличенность. Крупный нос, огромные усы, большая шевелюра.
И в речи ощущается подчеркнутость. Каждую фразу не просто слышишь, но словно видишь написанной на доске.
Казалось бы, если спецкурс называется «Биография Пушкина», то при чем тут судьба опального театра? Как видно, дело в том, что Пушкин – это «наше все». Не только он продолжается в нас, но и мы отражаемся в нем.
«Интересно двуединство интереса к Пушкину, – говорил Юрий Михайлович 2 марта 1978 года на самой ранней, восьмичасовой лекции. – Одновременно с интересом к пушкинскому творчеству намечается интерес к личности Пушкина, интерес к Пушкину как к человеку. С самого начала этого интереса характерна волна фольклорно-недостоверного свидетельствования. Не стоит отбрасывать массовые тексты – так мы уже отбрасывали лубок, икону. Явление культуры, если оно распространено, его уже следует изучать. Устные рассказы – тоже факт русской культуры. Надо изучать легенды. В легенде заключена пусть другая, но достоверность. Достоверность народной идеализации…
Все это относится и к воспоминаниям. Существует традиционное противопоставление – писатель в жизни и писатель в творчестве. Это противопоставление идет от романтизма. Когда в нашем литературоведении существовало это противопоставление, то казалось – легко отделить, что относится к жизни, а что к творчеству. На деле все не так просто.
У нас вопрос о подлинности документа подменяется вопросом об искренности автора. Речь об искренности не должна идти. Искренность тоже включает в себя множественность проявлений. Или же мы верим черновикам, предполагаем, что они обладают непосредственностью первого впечатления. Совсем нет. Если поэт пишет, что влюблен, то это может значить, что он не влюблен, а хочет этой любви или пытается воссоздать то, что уже прошло. В стихах поэт может заново проигрывать свою жизнь, дополнять ее нереализованными ситуациями. Поэзия дает то, что не дала жизнь… Есть стороны жизни Пушкина, которые нельзя осветить. Тынянову потому нужно было стать писателем, что он должен был рассказать читателю о том, чего, оставаясь ученым, он рассказать не мог».
После того как мы дали слово Юрию Михайловичу, можно с полной уверенностью приступать.
Итак, Актриса и Режиссер… Живут непублично, театром не занимаются, но искусство странным образом берет свое.
Бывшая царица и бывшая актриса
Знаменитая была актриса. На служебном входе всегда ждали пять-шесть человек. Пока не распишешься на всех программках, и не надейся пойти домой.
При этом не имеет значение, хвалят их с мужем или нет. Пусть даже «Правда» разразилась критикой, это не собьет почитателей с толку.
Впрочем, когда ругают, перспектива еще есть. Если же театр закрыли, то тут и вообще говорить не о чем.
В сорок восьмом году не только она лишилась сцены, но поклонникам стало негде выражать свои чувства.
Ну если только достанут из шкафов программки, разложат что-то вроде пасьянса, а про себя думают: как там наша Федра и Адриенна?
Она тоже вспоминает о своей публике, но встретиться у них никак не выходит.
Иногда пересечешься на улице со слишком пристальным взглядом. Кажется, этот человек признал в ней бывшую греческую царицу.
Нет, надо вернуться
Из ее гримерки и из его кабинета решили не брать ничего. Пусть остается на разграбление. Если у них нет права на театр, то у противника есть право на все.
Когда уже выходили, она вдруг поняла, что без одной вещи им все же не обойтись.
Почему? Да потому что подлинное искусство. Красоты столько, что всякий раз зажмуриваешь глаза.
Такой восточный базар красок. Правда, во все это разнообразие вплетена примиряющая нота.
Не просто синий, а нежно синий. Благодаря ему даже кричаще-желтый и кричаще-зеленый не противоречат друг другу.