Называлось это «превышением власти». Строительство законсервировали, главного архитектора города Баранова арестовали, Олейник умер от рака. После этого одиннадцать лет дворец стоял без крыши. На основании «превышения власти» закрыли еще и музей обороны Ленинграда. Какой это был музей! Его создавали очень хорошие художники – Петров, Суетин. Посредине зала была удивительная аллея – по обе стороны от нее стояли не деревья, а бомбы. Большие, маленькие, всякие. На каждой – портрет того, кто ее разминировал. Это производило такое впечатление!
Все послевоенное лето мы пропадали в Павловске. Что-то собирали, зарисовывали, записывали… Возвращались очень поздно. Как-то едем из Павловска с Олейником в совершенно пустом поезде без единой лампочки. Все такие довольные. Обсуждаем, кто чего сегодня нашел. Проезжаем мимо темного Царскосельского вокзала. В это время он как раз начал строиться по проекту нашего преподавателя Евгения Адольфовича Левинсона. Вдруг слышу голос помощника Левинсона Грушке: «Да ну, здесь темно, не будем садиться», а потом голос самого Левинсона: «Чего ты боишься? Что там может быть? Ну еще один Олейник». И они входят в наш вагон.
Сейчас единственным спасителем Павловского дворца считают Кучумова, а ведь он появился только тогда, когда реставрация возобновилась. Он, конечно, тоже сделал немало. Восстанавливал интерьеры, добивался того, чтобы часы ходили.
АЛ: Но героический период восстановления дворца был завершен.
ЗТ: Еще там была такая Анна Ивановна Зеленова. Крохотного роста, ножки кривые. На себе переносила вещи из павловских интерьеров в Исаакиевский собор. Первое время во дворце стоял стенд, посвященный Олейнику. На нем были представлены его знаменитые спичечные коробки и рисунки. После того как Кучумов получил Государственную премию, этот стенд куда-то запрятали.
АЛ: Война – это не только голод, холод и потери, но и унижение. Пережив такое, хочется хоть какой-то реабилитации.
ЗТ: Это коснулось даже Ахматовой. Поэтому жизнь Анны Андреевны распадается на две части. Был период ее, так сказать, отсутствия (часто она говорила: «я привыкла отсутствовать»). В это время рядом с ней находились мои родители. Лидия Яковлевна – Люся – Гинзбург. Нина Ольшевская… Вот письмо: «Ничего не знаю о тех, с кем дружила до войны…» Дальше перечисление пяти-шести имен. В довоенные десятилетия она была практически недоступна. А потом кто ее только не знал – для всех двери открывались. Достаточно было воскликнуть «Ох-ах!» – и она уже была довольна. Настоящих друзей стали вытеснять всякие там девочки. Их было великое множество. Каждая тащила с собой подарочки. Кого-то я знаю по фамилии, кого-то нет. Я тоже «человек Ахматовой», но мое служение ей другое. Анна Андреевна не просто друг моих родителей, но почти член нашей семьи. Даже если в какой-то момент ее не было рядом, она обязательно как-то давала о себе знать. К примеру, брала красивую старинную бумагу и диктовала мне новые стихи. Потом ставила свой росчерк. Еще иногда писала: «Фонтанный дом», такое-то число.
АЛ: Анна Андреевна находила удовольствие в поклонении? В этой, так сказать, «замене счастья»?
ЗТ: Нелегко об этом говорить. То есть все ясно, но сказать сложно. Как видно, с возрастом что-то с людьми происходит. Человек устает, меняются психика и привычки. Это и медицина как-то объясняет. Конечно, война и блокада к этому имеют отношение. Невероятно, но это и Бориса Викторовича коснулось. Я даже как-то пожаловалась Анне Андреевне. Она, помнится, не очень поверила. Папа всю жизнь был выше таких вещей. Я не могла вообразить его рассуждающим о карьере. А потом, как видно, накопилась критическая масса, и он стал ценить почитание. Прежде просто не замечал, а тут ему это стало интересно. Мама страшно возмущалась. Она была гораздо моложе отца, а потому ей трудно было связать это с возрастом. Это я сегодня могу понять… К Борису Викторовичу стали являться всякие дамы, он их с восторгом выслушивал, покупался на самую примитивную лесть… Понятно, ради чего это делалось. Случалось, писал за них диссертации. Была одна такая, так у нее еще в прихожей начинали лить слезы. «Ничего, – успокаивал Борис Викторович, – мы что-нибудь придумаем». Потом эта дама стала парторгом института и чуть ли не выгоняла его с работы.
В тридцатые годы люди нашего круга чрезвычайно ответственно относились ко времени. Если папа шел к Ахматовой, то говорил: «Через час вернусь» и оставлял нас в саду Фонтанного дома. Возвращался ровно через час. И не только из-за того, что мы ждали, а потому, что ни у него, ни у Анны Андреевны не было времени больше. У меня до сих пор хранится монетка, которую мы с Колькой откопали в Шереметьевском саду.
Потом началось… Казалось, Ахматова не знает, куда себя деть. Она требовала, чтобы при ней все время кто-то находился. Легче всего в этом смысле было в Комарово. Когда в какие-то часы она оставалась одна, тут же звалась Сильва Гитович с собакой. Анна Андреевна даже стала гостей зазывать. Тут было и спасение от одиночества… Прежде папа, как помните, называл ее «королевой, которая это скрывает», а в последние годы он говорил, что она – «королева, которая раздражена тем, что этого не признают».
АЛ: А как вам такой сюжет… Расстроившись из-за какой-то строчки в посвященных ей стихах Елены Шварц, Ахматова якобы сказала: «За меня половина России молится». Похоже это на позднюю Анну Андреевну?
ЗТ: Не уверена. Тут дело в контексте. Знаю только, что Лена меня осудила, когда я написала, что ездила к Ахматовой только для того, чтобы поставить чайник. Это мне ее мама говорила. Все же Анна Андреевна была очень умна. С такими людьми как папа или Габрический она в полной мере была собой, а с поклонниками немного играла. Недаром Пастернак называл все, что происходило у Ардовых, «ахматовкой». Лева, кстати, на эту «ахматовку» очень раздражался.
АЛ: А бывало, что Ахматова при всем своем уме ошибалась в людях?
ЗТ: К сожалению. Вот, к примеру, Лукницкий. Казалось бы, типичный паж. Синеглазый, восторженный, ходит по пятам. Ахматова вела с ним многочасовые беседы. Потом как-то догадалась, что он сотрудничает с органами.
АЛ: Тут действительно есть странность. С середины двадцатых годов к Ахматовой ходит человек, который собирается писать книгу о Гумилеве. Хотя имя Гумилева уже отовсюду вычеркнуто.
ЗТ: Лукницкого арестовали вместе с Андрониковым и Леной Тагер. Все повели себя по-разному. Некоторые получили задание и поэтому были освобождены.
Если уж говорить о поклонниках, то я вспоминаю Уланову во время одного из концертов Рихтера на «Декабрьских вечерах». Вообще-то я всегда любила смотреть на Славу за роялем, но на сей раз не могла оторваться от Галины Сергеевны. Она так поразительно слушала, что возникало ощущение, будто музыка исходит от нее.
АЛ: Как это говорила Анна Андреевна? «Прочесть при Зое один раз – это слишком много»…
Зоя Борисовна как Сергей Павлович
Зоя Борисовна – человек конкретный. Главные люди ее жизни – те, с кем она лично общалась. Есть, правда, одно исключение. С Сергеем Дягилевым она не могла совпасть, но вспоминает о нем постоянно.
Хотя почему не могла? Еще как могла! Причем по самому что ни есть существенному поводу.
Разве это возможно? Когда импресарио умер, ей исполнилось семь лет. Ну так они пересеклись, когда ей было несколько недель от роду.
Об этом свидетельствует картина на стене ее комнаты. На ней изображена деревянная церковь в Селищах Новгородской губернии.
Живопись, конечно, не очень. Правда, живопись тут не при чем. В 1872 году здесь крестили Дягилева, а через пятьдесят лет ее.
Кстати, на книжной полке в квартире на Грибоедова тоже стоит фигурка Сергея Павловича. Так что к этой истории она относится со всей серьезностью.
Что-то Зоя Борисовна чувствует в этом человеке важное. Впрочем, если их встреча оказалась возможна, то и он к ней не совсем безразличен.
Нет сомнения, что великий импресарио и моя соседка – фигуры сопоставимые. Хотя бы потому, что главную часть жизни обоих составили встречи и разговоры.
Вот что у Сергея Павловича выходило блестяще. Сколько раз беседа начиналась пустяками, а потом выплывало важное решение.
Надо же так поговорить со Стравинским, чтобы тот принялся за «Петрушку». Вдруг понял, что если сейчас что-то необходимо, то именно этот балет.
Дело, как видно, в том, что Дягилев сочинял свою жизнь. Относился к своему существованию так, как скульптор относится к камню или глине.
Это почувствовал умный Бакст. В портрете с няней изобразил своего приятеля в интерьере квартиры на Фонтанке.
Казалось бы, обстановка вполне бытовая, ан нет. Комнату на заднем плане закрывает не дверь, а что-то вроде занавеса.
Сам же Сергей Павлович на авансцене. Смотрит прямо на зрителя и приготовился к какому-то властному жесту.
В самом деле существовал этот занавес или художник его придумал? На то Дягилев и человек театра, чтобы разделять жизнь на сцену и закулисье.
Есть много подтверждений того, что импресарио разделял. Иногда был жестким и властным и – почти сразу же – мягким и доверчивым.
Актер! Кожей ощущающий границу своего публичного и непубличного существования.
Казалось бы, при чем тут Зоя Борисовна? Она-то точно чужда театральности. И по воспитанию, и по возрасту все это ей не очень свойственно.
Общее, впрочем, есть. Можно еще раз вспомнить: «Хотите, Зоя, новеллу?», присовокупив к названному жанру романы, повести и поэмы.
Еще есть сходство в занятиях. Ведь Дягилев тоже создавал среду. Не зря он подчеркивал свои родственные отношения с Петром Великим.
Возможно, так высоко оценив Дягилева, Зоя Борисовна проговорилась. Подчеркнула, что ценит в себе те качества, которые самыми главными считал он.
Уж чего-чего, а деклараций импресарио не избегал. Однажды даже пикировался по этому поводу с испанским королем Альфонсо ХIII.