Петербургское дело — страница 3 из 6

ВНЕДРЕНИЕ

1

Проснулся Андрей в холодном поту. А проснувшись, долго еще не мог понять, где он находится. Перед глазами все еще стояла мерзкая физиономия лысого, круторогого демона. Длинные узкие губы ухмылялись. Серые глаза смотрели не мигая — жестко и холодно. И еще эти руки — красные, словно обваренные в кипятке, с короткими, толстыми пальцами. Наверное, такие пальцы были у Роттердамского душителя, подумал вдруг Андрей.

Постепенно он пришел в себя. Сердце билось уже не так часто. Правда, голова еще слегка кружилась с похмелья, и в висках стучало, но тошноты не было.

«И на том спасибо», — садясь в постели и морщась от головокружения, подумал он.

Встав наконец с постели, Андрей напился на кухне воды и залез под душ. Жесткие струи холодной воды привели его в порядок. После душа он хорошенько растерся полотенцем, затем отправился на кухню и сварил себе кофе.

Десять минут спустя, стоя у письменного стола с чашкой черного кофе в руке, он раскрыл дневник и записал:

«Дмитрий Костырин. Нужно его разыскать!» Подумал немного и дописал: «Попробовать через дядю Ваню. Он раньше работал в милиции».

Затем убрал дневник в стол.

— Алло, дядь Вань!

— Кому дядь Вань, а кому — Иван Иваныч. Кто это?

— Это Андрей. Черкасов.

— А, Андрей! Давно не звонил. Забыл совсем дядьку!

— Да вы и сами не часто о нас вспоминаете. Почему в гости не приезжаете? Мать сердится.

— Да дел, Андрюх, понимаешь, по горло. Ты передай матери, что заеду как-нибудь на днях.

— На днях?

— Ну, в этом месяце точно. Дело вот только скину — и сразу. Как оно вообще?

— Нормально. Дядь Вань, у меня к вам просьба.

— Излагай.

— Вы можете найти мне одного человека?

— Какого человека? Зачем?

— Да друга старого хочу повидать. Он в прошлом году из универа отчислился и уехал куда-то, а координаты свои не оставил. А недавно, я слышал, вернулся. Вроде как работает здесь.

— И что?

— Как что? Встретиться хочу!

Дядь Ваня выдержал паузу, потом спросил:

— А почему ты решил, что я могу его найти?

— Ну вы ведь раньше в милиции работали. Связи-то старые должны были остаться!

— Что ж, в логике тебе не откажешь.

— Поможете?

Дядь Ваня вздохнул:

— Не знаю, Андрей, у меня сейчас дел по горло.

— Но это же не сложно. Наберете нужный телефончик и…

— Все-то у вас просто, — проворчал дядь Ваня. — А на что он тебе вообще сдался?

— Да понимаете… денег я ему должен. Немного, но все ж-таки.

— За что должен? Сколько?

— Да немного. Ну, то есть, относительно немного. Пятьдесят баксов. Мы девчонок в ресторан водили — на двоих. А я свой толстый бумажник дома забыл. Вот и пришлось ему за всех платить.

— Сплоховал ты, племяш. Только он ведь, поди, и забыл давно — друг этот твой.

— Он — может быть. А я нет. Долг чести, дядь Вань.

— Не знал, что ты такой щепетильный. Ну ладно, говори, как твоего друга зовут?

— Дима… то есть, Дмитрий. Фамилия — Костырин. Отчества не знаю.

— Сколько лет?

— Мой ровесник. Ну, может, постарше на год.

— Ладно, записал. Так и быть, попробую найти твоего Костырина. Но только если он в городе зарегистрирован.

— Спасибо, дядь Вань, с меня бутылка водки!

— Эх, Андрей, Андрей. Ну как тебе не стыдно?

— Ой, извините, дядь Вань. М-м… Виски подойдет?

— В самый раз.

— Ну тогда заметано! Жду вашего звонка. Еще раз спасибо!

2

Пивной бар «Серебряная вобла» не отличался оригинальностью антуража. Длинная барная стойка, деревянные столы, грубые, тяжелые стулья, стены из красного кирпича, завешанные растекшимся по ним сизым, сигаретным дымом, — все здесь было буднично и обычно. За исключением одного факта. Этот бар облюбовали крепкие, широкоплечие бритоголовые ребята. Они здесь были завсегдатаями. Обращались они друг к другу странно — «белый брат». Впрочем, и «черным братьям» вход никто не загораживал. Но если таковые появлялись на крыльце бара, охранник вежливо, но открыто предупреждал их о том, что с того момента, как они пересекут порог заведения, он не даст за их жизни и ломаного гроша.

Таким образом, хотя «Серебряная вобла» была демократичным и гостеприимным заведением, ни один темнокожий или желтокожий иностранец не переступил ее порога.

Вот в какое место попал Андрей Черкасов. Он сидел на высоком стуле у барной стойки и, потягивая пиво, рассеянно поглядывал по сторонам. В черной пепельнице, стоявшей рядом с ним, дымилась крепкая сигарета.

Андрей приходил сюда уже в пятый или шестой раз. Он знал, что Дмитрий Костырин живет поблизости. Знал он также, что Костырин захаживает сюда. В первое свое посещение Андрей услышал, как его имя упомянули в разговоре два бритоголовых парня.

— Да не напрягайся ты, — говорил один из них другому. — Я тебя с ним познакомлю. Кстати, Костырин сюда часто заходит. Особенно когда «Зенит» играет. Только он сейчас не в Питере, уехал но важному делу.

— А когда приедет?

— Да на днях должен. Как приедет, сразу сюда завалит — пивка попить.

Тут разговор свернул на другую тему, но Андрей уже твердо знал, что он будет делать дальше.

Андрей вмял окурок в пепельницу и тут же закурил вторую сигарету. В последнее время он стал очень много курить. Мать, Мария Леопольдовна, была не в восторге от этой пагубной привычки сына, однако после пары напряженных разговоров смирилась. Вернее, решила действовать не мытьем, а катаньем. Она сама стала курить. Дымя по вечерам сигаретой, Мария Леопольдовна время от времени принималась сухо кашлять, глядя при этом на сына с немым укором. Однако на Андрея это не действовало. Он продолжал дымить как паровоз.

Дымил он и сейчас, меланхолично поглядывая в большое стеклянное окно заведения, за которым опускались сумерки и моросил мелкий противный дождь.

— Слышь, братан, тут у тебя не занято? — услышал он над самым ухом.

Андрей обернулся. Перед ним стоял невысокий широкоплечий парень с обритой под ноль головой. Сердце Андрея учащенно забилось, спина моментально вспотела. Он покачал головой:

— Нет. Садись.

Парень взгромоздился на высокий стул и щелкнул пальцами бармену:

— Вить, сделай как всегда.

— О’кей, — ответил то, крутанул в воздухе кружку и лихо наполнил ее мутным, нефильтрованным пивом.

Бритоголовый пил свое пиво большими глотками, как будто утолял жажду. Его тонкие губы были в пене, но он не обращал на это внимания. Вдруг он посмотрел на Андрея и резко спросил:

— А ты чего уставился?

— Ничего, — ответил тот и отвернулся.

— А то смотри, — с ленивой угрозой в голосе произнес бритоголовый и вновь взялся за пиво.

Андрей смотрел в окно, мучительно размышляя над тем, что делать дальше. Но все случилось само собой. Хрипловатый голос бритоголового вдруг проговорил:

— Слышь, чувак, а мы раньше с тобой не встречались? Лицо мне что-то твое знакомо.

Андрей повернулся к нему и слегка нахмурил брови, потом мотнул головой:

— Не знаю. Может, и встречались. Но я тебя не помню.

Бритоголовый усмехнулся:

— Странно. Обычно меня не забывают.

— Значит, не знакомы, — констатировал Андрей.

Вдруг тонкие губы расплылись в улыбке:

— Вот черт! Андрюха? Ты это или не ты?

Андрей изобразил на лице замешательство, но внезапно черты его тоже разгладились:

— Дмитрий? — неуверенно спросил он.

— Он самый! — кивнул бритоголовый. Он взял кружку и придвинулся поближе к Андрею. — Вот, блин, а я тебя и не узнал! Хотя амнезией вроде Не страдаю. Что у тебя с физиономией, братан? Бледный какой-то стал, высохший. Как будто не два года прошло, а целых десять!

Андрей улыбнулся:

— Ну, знаешь, ты тоже изменился. Заматерел. А волосы куда девались? Облетели?

— Ага, — кивнул Костырин. — Как деревья осенью. Жизнь дунула и сдула!

— Бывает, — кивнул Андрей.

Он допил пиво и поставил кружку на барную стойку. Посмотрел на часы.

— Уже уходишь? — спросил Костырин.

Андрей кивнул:

— Да, пора.

— А то давай еще по одной? За встречу.

Андрей снова посмотрел на часы и вздохнул:

— Я бы рад, но у меня дела.

— Ну ты упертый, а! — с усмешкой покачал головой Костырин. Потом хлопнул ладонью по барной стойке и твердо сказал: — Значица, так, Эндрю. Я так думаю, что обождут твои дела. В натуре, братан, че у тебя там, горит, что ли? Или ты каждый день старых друзей встречаешь?

Андрей задумчиво почесал затылок, словно бы что-то прикидывал. Потом кивнул:

— Ладно. Еще по кружечку, пожалуй, можно.

Костырин, по своей привычке, щелкнул бармену пальцами, и заказал еще два пива.

— Ты, Андрюх, после того вечера у меня еще долго с Модильяни ассоциировался, — сказал Дмитрий, потягивая холодное нефильтрованное. — Знаешь такого художника?

Андрей усмехнулся (еще бы ему, художнику, не знать Модильяни!).

— Слышал, — сказал он.

— Так вот, у него одна картина есть — портрет молодого человека в полосатом пуловере. Ты, правда, не такой одуванчик, но все-таки. А хороший был чувак этот Модильяни. Ты вообще к живописи как?

— Нормально. Но у Модильяни мне больше нравятся его обнаженные. Особенно «Прекрасная римлянка».

— Да, неплохая вещь, — кивнул Костырин. Затем внимательно и немного удивленно посмотрел на Андрея. — А ты, оказывается, сечешь. Приятно иметь дело с образованным человеком. Скажу тебе по секрету, братан, в этом баре такие — редкость. Кстати, тебя-то сюда как занесло? Живешь, что ли, рядом?

Андрей щелкнул крышечкой зажигалки и прикурил сигарету. Покачал головой:

— Да нет. Подрабатывал здесь неподалеку.

— Понятно. — Костырин машинально проследил за тем, как Андрей спрятал зажигалку в карман. — А чем занимаешься?

— Да малярю потихоньку, — пахнул дымом Андрей. — Побелка там, штукатурка, шпаклевка…

— О, да ты у нас рабочий класс. Уважаю! За пролетариев!

Костырин отсалютовал Андрею кружкой, затем приложился и пил до тех пор, пока не допил до дна. Грохнул кружку на стойку, вытер мокрый рот тыльной стороной ладони и объяснил:

— Сушит меня что-то. Наверное, с похмелюги. Слышь, Андрюх, а помнишь, как мы с тобой в Неве бултыхались?

— Еще бы, — усмехнулся Андрей. — Ты тогда меня здорово выручил.

— Ага. Не поверишь — но ведь я тебя утопить хотел. Да-а… Не понравился ты мне поначалу. Думал, гнида. Это уже потом я тебя разгадал. Когда мы в воде оказались. — Костырин вытряхнул из пачки «Петра» сигарету, закурил и продолжил: — Я ведь до самого последнего момента не верил, что ты прыгнешь. Да и потом думал, что завизжишь, как свинья, и обратно на берег поползешь. А ты молодец!

Андрей слушал эти излияния с оцепеневшей улыбкой на губах. «Я тебя утопить хотел… Я тебя утопить хотел…» — как заевшая пластинка крутилось у него в голове. Он с трудом разлепил губы и проговорил, стараясь, чтобы голос звучал развязно и небрежно:

— Ты, кстати, бабу у меня тогда увел. Или забыл?

Глаза Костырина азартно блеснули:

— Не увел, а выиграл! Все было по-честному.

— Если бы не судорога… — начал было Андрей, но Дмитрий его оборвал:

— Брось! У меня первый разряд по плаванью. Я мог сразу вырваться вперед, но специально держался рядом.

— Зачем?

— Как зачем? Я ведь говорю. — утопить тебя хотел!

— Ах да, я забыл, — усмехнулся Андрей.

Костырин усмехнулся в ответ:

— Получается, что я чуток сжульничал, да? Это как если бы снайпер вызвал пятилетнего малыша на дуэль.

Сравнение покоробило Андрея, но он не подал виду.

— Ну ничего, — развязно продолжил Костырин. — В основном все было по правилам. Да и не стоила она тебя, та телка. Как там ее звали?

— Полина, — сказал Андрей.

— Да, точно — Полина. — Костырин прикрыл глаза и поцокал языком. — Какая у нее была попка, а? Помнишь?

— Помню. Как у вас? Сложилось?

Дмитрий вздохнул:

— Да как тебе сказать… Покувыркались недельку, а потом разбежались. Все они, бабы, одинаковые. Сначала ластятся, как кошки, а потом начинают вопить и когти выпускать. Да и дура она была. Моне от Мане отличить не могла.

— И Юнга от Юма, — задумчиво добавил Андрей.

Дмитрий ухмыльнулся:

— Вот именно. Так что не стоит и переживать. — Он заказал себе еще кружку пива. А потом вдруг сказал: — Знаешь, Эндрю, вообще-то с Полинкой мы разошлись не из-за этого. Не из-за ее сучьего характера. — Он отхлебнул пива и, как-то странно улыбаясь, продолжил: — Если честно, она сама меня бросила. И знаешь ради кого?

— Ради кого? — тихо спросил Андрей.

— Ей-богу, ты будешь смеяться. Ради одного «хача». Можешь себе представить? Променяла меня на черножопого!

— Да, неприятно, — подтвердил Андрей.

— Я его потом встретил в темном переулке и втолковал, как нехорошо портить русских девчонок. Он после того разговора три недели на больничной койке провалялся. Думаю, на всю жизнь запомнил. — Костырин вновь отхлебнул пива, угрюмо вытер рот и сипло проговорил: — Эх, попался бы он мне сейчас.

— И что бы ты с ним сделал? — поинтересовался Андрей.

Костырин медленно повернул к нему голову, сощурил свои потемневшие от злобы глаза и, сухо улыбнувшись, спросил:

— А ты? Что бы ты с ним сделал, если бы он увел у тебя Полину?

Андрей вмял окурок в пепельницу и спокойно ответил:

— Я бы его убил.

В глазах Костырина замерцал огонек любопытства:

— Ты это серьезно?

— Вполне. Я бы вообще собрал всех черножопых и отослал их в Сибирь или на Камчатку. Пускай они уголек добывают, нефть качают и мерзлую породу ломиком долбят. Хоть какая-то польза от них будет.

— М-да… Видно, серьезно они тебя достали. И давно у тебя в голове такие мысли?

— Давно.

— Тебе-то лично что черножопые сделали?

— Кое-что сделали, но распространяться об этом я не хочу.

Костырин смотрел на Андрея пристально, словно пытался пробраться в его мысли. Потом усмехнулся и сказал:

— Успокойся, брат, ты говоришь с другом. Можешь мне довериться целиком и полностью. Так что они тебе сделали?

— Полгода назад один черный украл у моей матери кошелек. Она это заметила ну и… В общем, зря она кричала. «Хачи» встали за своего горой, а ее… — Андрей замолчал и сглотнул слюну.

— Что? — нетерпеливо спросил Костырин.

— Облили помоями так, что она прямо там, на рынке, сознание потеряла. Две недели потом в больнице лежала. С тех пор у нее сердце не переставая болит.

— Ну, а ты? Что сделал ты? Ты попробовал этого сучонка отыскать?

— Пробовал. Но там глухо как в танке. Нашел бы — убил бы! — злобно и пьяно произнес Андрей. — Или кастрировал бы. Чтобы он других черномазых уродов не плодил.

Неожиданно Дмитрий засмеялся и хлопнул друга по плечу.

— Значит, тоже хочешь очистить русскую землю от черномазой твари?

— А кто не хочет?

— Честное слово, Андрюх, я даже не ожидал, что у тебя в башке есть такое.

— Я думаю, что такое есть сейчас в башке у каждого русского человека.

— Ты прав. — Костырин жадно отхлебнул пива, словно внутри у него что-то вспыхнуло и нужно было это что-то срочно загасить — до поры до времени. — А вообще тебе повезло, что ты встретил меня. В натуре. Как пишут в книжках, нас с тобой свела судьба.

Андрей настороженно покосился на Костырина:

— В каком смысле?

— Да уж не в педиатрическом! Не бойся, трахать я тебя не стану и свою задницу не подставлю. Я не по этой части. А вот потрахать кое-кого вместе — это дело святое.

— Юморок у тебя, — поморщился Андрей.

— Нормальный юморок. А насчет судьбы… Я могу тебе помочь найти и наказать этого гада. Ну, не конкретно этого, а вообще.

— Ты какими-то загадками говоришь.

— Да? Ну извини. — Костырин еще догнался пивом, и после этого речь его стала более определенной. — Короче, Андрюх, я и мои друзья создали… ну что-то вроде тайного общества. Типа масонов. Ну там — тайные сходки, общая цель и так далее. Имеешь представление, нет?

— Ну, допустим. А что?

— А то, что мы — как те масоны. Только наоборот.

Масоны ведь давно уже не масоны, а жидомасоны. И цель у них — не процветание нации, а как бы побольше бабла нахапать и заставить весь мир под свою дудку плясать. А у нас цель — святая для любого русского сердца. Вымести всех черных из России поганой метлой! Чтобы духу их вонючего здесь не осталось. Чтобы русские люди не чувствовали себя дома, как в гостях! Чтобы русские люди не гробили себя ради того, чтоб черным лучше жралось и пилось. В общем, все то, о чем ты сам только что говорил.

Андрей выслушал этот пламенный монолог молча.

— Ну так как? — спросил его Костырин. — Ты хочешь бороться вместе с нами? Или предпочитаешь вести свою собственную войну?

Андрей допил пиво, задумчиво покрутил бокал в пальцах, поднял взгляд на Костырина и просто ответил:

— Я с вами.

3

Вечером, по дороге домой, Андрей купил в киоске небольшой охотничий нож и элегантную фляжку в кожаном чехле. Белая костяная ручка ножа ладно лежала в ладони. Андрей представил, как он втыкает нож в сердце бритоголовому ублюдку — р-раз! И ощутил почти физическое удовольствие.

— Эй, парень, ты с ножом-то поосторожней, — насмешливо сказал ему продавец. — А то поубиваешь всех к чертовой матери.

Андрей усмехнулся.

— Не волнуйся. Убивать я буду только тех, кто это заслужил.

— А, ну тогда ладно, — кивнул продавец. — Только когда будешь убивать, особо-то не зверствуй. Мочи с одного удара, чтобы жертвы не мучались.

— Вот этого обещать не могу, — с прежней холодной усмешкой ответил Андрей. — Я хочу, чтоб перед смертью они увидели свои кишки.

Продавец улыбнулся было, но тут что-то щелкнуло в его голове, и он уставился на Андрея с напряженным вниманием.

— Эй, парень, ты так не шути, — строго сказал он. — А то я подумаю, что ты серьезно.

— И что ты тогда сделаешь? — полюбопытствовал Андрей.

— Если ты прямо сейчас унесешь отсюда свою задницу, то ничего. А если нет — позову милицию. Пусть они тебя прощупают на предмет судимостей и все такое. Мне проблемы не нужны.

— Не волнуйся, проблем не будет. — Андрей положил нож в карман. — Расслабься, — сказал он напоследок продавцу, повернулся и пошел своей дорогой.

Перед тем как пойти домой, Андрей забежал в продуктовый и купил маленькую бутылочку «Московского» коньяка. Перелил коньяк во фляжку, а бутылочку выбросил в урну.

Спустя час он сидел у себя в комнате и, прихлебывая из фляжки коньяк, писал в дневник:

«Сегодня вечером пришел конец моим посиделкам в «Серебряной вобле». Торчать там каждый вечер было невыносимо. Смотреть на эти рожи, слушать их гнилые разговоры, глотать дым, который вылетает из их вонючих глоток, — мерзость! Но сегодня моим мучениям пришел конец, я встретился с Костыриным.

Все мои предположения на его счет вроде бы подтверждаются. Костырин — скинхед. Я даже думаю, что он не рядовой скинхед, а какой-нибудь мелкий начальник. Командир какой-нибудь микроскопической «коричневой бригады», которая рисует свастику на заборах и пакостит торговцам на рынках. Хотя… этот подонок, конечно, способен и на большее. Оказывается, он собирался меня утопить! Забавно. Но еще забавней то, что я это знал еще тогда — еще перед тем, как прыгнуть в воду. Вернее, я понимал это каким-то шестым чувством, но мозгами до конца не осознавал.

И это же шестое чувство подсказывает мне, что лучше держаться от Костырина в стороне…

Ну уж нет! Это пусть он меня боится. Я не тот щенок, с которым он плавал наперегонки два года назад. И если он — пес, то я — волк. И если нам придется схватиться, еще посмотрим, кто из нас двоих перегрызет другому глотку».

Андрей достал из-под рубашки флакон с кровью Таи и посмотрел его на свет. Кровь была темной, как вино. Он прижал его к щеке и закрыл глаза. Флакон был теплый, и Андрей попытался представить, что это Тая прикоснулась к нему своими тонкими пальцами. Сердце защемило. К горлу подкатил ком. Андрей убрал флакон под рубашку и снова склонился над дневником.

«Слава богу, что он меня вспомнил сам и сам подсел ко мне за стойку. Он считает, что наша встреча случайна. И я не собираюсь его разочаровывать…»

Андрей отхлебнул коньяку, подумал о чем-то своем, усмехнулся и написал:

«Завтра вечером Костырин познакомит меня со своими «братьями по оружию». Могу себе представить, что это за братки! Если у всех у них такие же гнусные морды, как у Костырина, тяжело же мне придется. Но отступать я не намерен, и это главное».

Андрей поставил точку и закрыл дневник.

4

Теплый осенний день. Несмотря на пять часов вечера, солнце наяривает на всю катушку. Кавказцу, торгующему апельсинами, жарко. Он снимает кепку, высвобождая копну черных, седоватых, спутанных и потных волос, вытирает лоб платком и снова нахлобучивает кепку, натянув ее до самых бровей. Потом смотрит на светловолосого мальчишку, стоящего у прилавка, и устало говорит:

— Слюшай, мальчик, или покупай, или иди отсюда домой.

— Я бы купил, — солидно говорит мальчишка. — Но ведь дорого. Скиньте пятерик.

— Э, чего захотел. Бери за мою цену — товар отборный, не пожалеешь!

— Ну, скиньте, чего вам стоит. Вчера ведь дешевле продавали, мы с мамой покупали у вас.

— Вчера было вчера, — резонно говорит кавказец. — А что за мама у тебя? Может, я ее помню?

— Должны помнить. Она, когда с работы идет, постоянно у вас фрукты покупает. Ну то есть когда у нее деньги на фрукты есть, — поправился мальчишка. — Вы один раз ей даже сказали, что продадите виноград подешевле, если она вам улыбнется.

Продавец сально усмехнулся:

— И что? Улыбнулась?

Мальчишка покачал головой:

— Нет.

— Ну вот видишь.

— Значит, не скинете?

— Вай, какой упрямый. Ладно, так и быть. Я тебе цену скину, если твой мама тоже кое-чего скинет.

— А чего она может скинуть? — недоуменно произнес мальчишка.

— А я тебе скажу. — Кавказец поманил мальчишку пальцем и, когда тот наклонился, что-то горячо прошептал ему На ухо.

Лицо паренька вспыхнуло.

— Ах ты… сволочь, — прошипел он. — Да я тебя…

Кавказец откинул голову и засмеялся:

— Какой горячий малчик! Настоящий джигит! Иди домой и передай маме, что я тебе сказал.

Мальчишка набычился и стал похож на ощетинившегося щенка.

— Сейчас ты у меня сам отсюда пойдешь! — проговорил он тихим, дрожащим от ярости голосом.

— Мага, ну что ты к мальчишке пристал, — осадил кавказца другой торговец, длинный, тощий с большим, горбатым носом. — Видишь, он уже чуть не плачет.

Эй, мальчик, подойди сюда. Я тебе по хорошей цене апельсины продам.

Однако мальчишка не сводил сверкающего взгляда с кавказца в кепке.

— Ну, чего уставился, щенок? — внезапно разозлился тот.

Мальчишка по-взрослому холодно усмехнулся и спокойно ответил:

— Запомнить тебя получше хочу.

— Зачем это?

— Чтобы не ошибиться, когда с ножом сюда приду, — так же спокойно сказал подросток.

Кавказец поежился от его взгляда.

— Ах ты, волчонок. А ну — пшел вон отсюда! Угрожать он мне будет, а!

Подросток сплюнул себе под ноги, повернулся и медленно, враскачку двинулся в сторону жилых кварталов. Носатый торговец проводил его взглядом и задумчиво сказал:

— Зря ты так, Магомет. Он ведь, и правда, может с ножом сюда вернуться. Видел, как у него глаза блестели? Одно слово — волчонок.

Кавказец махнул толстой рукой:

— А, перестань! Что думаешь, я щенка этого испугаюсь?

— У некоторых щенков зубы острее, чем у взрослых псов, — заметил носатый.

— Только не у этого, — сказал кавказец. — Потому что…

Но тут к прилавку подошла покупательница, кавказец дружелюбно ей улыбнулся, и его фраза так и осталась незаконченной.

Через пару дней кавказец Магомет и носатый торговец забыли об этом неприятном инциденте. Тем более что ни мальчишка, ни его мать к прилавку больше не подходили.

И когда через два месяца с Магометом случилось то, что случилось, носатый торговец даже не вспомнил об угрозах мальчишки. Потому что ни один мальчишка на свете не был способен сделать то, что сделали с Магометом.

5

Подростка, который в тот далекий солнечный осенний день 1997 года вступил в перепалку с торговцем, звали Дима Костырин. Он никому не рассказал об этой ссоре. Нет, он поступил иначе.

На перемене Костырин разыскал своего старого знакомого Щеголя. Тот, как всегда, валял дурака в спортзале. Забрасывал через голову старую боксерскую перчатку в баскетбольное кольцо. Завидев Костырина, он кивнул ему, но своего идиотского занятия не прекратил.

— Слышь, Щеголь, — окликнул его тогда Дмитрий. — Твое предложение еще в силе?

— Насчет чего? — спросил тот, продолжая мучить боксерскую перчатку.

— Сам знаешь насчет чего. Насчет трав…

Щеголь бросился к Дмитрию и заткнул ему ладонью рот:

— Тс-с-с. Тише ты, фуфел!

Костырин оторвал ладонь Щеголя от своего рта и брезгливо сплюнул на пол.

— Ладно, че ты, — примирительно сказал ему Щеголь. — Сам виноват. Че ты на всю школу-то разорался? Хочешь, чтоб нас отсюда в казенном фургоне увезли?

— Извини.

— «Извини» на хлеб не намажешь. Ну да ладно. Значит, решил подзаработать?

— Да. Если у тебя еще есть работа.

— Есть, не волнуйся. Но только условия изменились. Теперь с каждой дозы ты будешь иметь не двадцать, а пятнадцать процентов. Идет?

Костырин покачал белобрысой головой:

— Не идет. Мне надо двадцать.

Щеголь присвистнул.

— Ну ты борзой. Я сейчас по двадцать своим лучшим дилерам даю. А ты — новичок. Вдруг ты вообще работу запорешь? Или товар просрешь? Мне потом из собственного кармана за тебя расплачиваться придется.

— Не придется. Ты меня знаешь, Щеголь. Я всегда делаю то, что обещаю. Но мне нужны деньги.

— Ха! — растянул в улыбку свою рябую физиономию Щеголь. — Удивил! А кому они нынче не нужны? Кстати, а зачем тебе деньги?

— Не твое дело, — сухо ответил Костырин.

— Влюбился, что ли? Да че ты гриву опускаешь — мы ведь друзья! — Он заговорщицки подмигнул Дмитрию. — Ну скажи, я ее знаю?

— Знаешь.

— И как ее зовут?

— Кристина.

Щеголь сделал круглые глаза:

— Ох ты! Клевое имя. А фамилия у нее есть?

— Есть. Орбакайте.

Некоторое время Щеголь смотрел на Костырина круглыми глазами. Потом досадливо фыркнул и сказал:

— Тьфу ты… твою мать. А я уже и уши распустил. Силен ты пули лепить, Димон. Ладно, личное так личное. Короче так. За товаром придешь к тиру, в семь часов вечера. И чтоб никому, понял? Чего молчишь?

Костырин глянул на Щеголя исподлобья и хрипло спросил:

— Сколько?

— Двадцать, — ответил ему Щеголь. — Только ради твоих красивых глаз, детка. Но если проколешься — расплачиваться будешь по двойному тарифу. Идет?

— Идет, — кивнул Дмитрий.

— Ну тогда дуй на урок. Перемена уже две минуты как кончилась.

Сергей Панин по кличке Пан, восемнадцатилетний оболтус и хулиган, сидел на скамейке с бутылкой пива в одной руке и складным ножом — в другой, который лениво втыкал в скамейку. Время от времени он поглядывал по сторонам, проверяя, не идет ли кто из знакомых. Но по двору сновали туда-сюда лишь всякие ублюдки и лохи, которых Пан в упор не видел. Он явно скучал.

Из первого подъезда вышел белобрысый подросток. Посмотрев на Панина, он уверенным шагом двинулся к скамейке. Подошел, остановился и сказал:

— Слышь, Пан, хочешь заработать?

Панин оторвал взгляд от складного ножа, поднял глаза на пацана, окинул его презрительным взглядом и лениво спросил:

— А ты че за хрен с горы?

— Я Дима, — сказал паренек. — Дима Костырин.

— Даты че! — воскликнул Пан. — Сам Дима? Обалдеть! Можно с тобой сфотографироваться?

Подросток нахмурился:

— У меня к тебе есть дело.

Панин поднял нож, поставил его кончиком лезвия на указательный палец, дрыгнул рукой и ловко вогнал лезвие в мягкое дерево скамейки. Затем снова посмотрел на паренька и сказал:

— А ты борзый пацан. Ну давай, излагай свое дело. Только имей в виду: если твое дело — фуфло, я тебе башку оторву.

— За что?

— За то, что оторвал меня от важного дела.

Костырин еле заметно усмехнулся:

— Понятно.

— Че такое? — вскинулся Панин. — Ты че, насмехаешься, что ли?

— Нет. У меня просто рот такой — вот всем и кажется, что я над ними смеюсь. Я знаю, что это вы избили того мужика из второго подъезда. Я вас видел.

Зрачки Панина хищно сощурились:

— Так-так. Продолжай.

— Не беспокойся, — спокойно сказал Дмитрий, — я не собираюсь на вас стучать.

— А че так? Благородный, что ли?

— Просто мне дорога моя жизнь, — объяснил Костырин.

Панин щерил редкие зубы в усмешке:.

— А ты умный пацан. Но запомни, если ты кому-нибудь…

Костырин нервно дернул щекой:

— Ты что, плохо слышишь? Я ведь сказал — я не собираюсь на вас стучать. Я хочу предложить вам работу.

— Какую еще работу?

— Несложную. У меня есть враг. И я хочу, чтобы вы — ты и твои дружки — с ним разобрались. Так, как вы это умеете.

Панин охнул от удивления:

— Ну ты даешь, пацан. Я че, похож на киллера?

Дмитрий покачал головой:

— Нет. Но мне и не нужно, чтобы вы его убивали. Я хочу, чтоб вы его… кастрировали.

Лицо Панина вытянулось еще сильнее. Он с полминуты изумленно смотрел на Костырина, потом выдохнул:

— Да ты больной ублюдок!

— Нет, — возразил Дмитрий. — Я здоровый. Этот козел черножопый торгует на рынке. Вы просто подкараулите его в темном переулке и переломаете ему ребра. А в довершение дадите ему пару раз сапогом по яйцам. Это, по-моему, не сложно. Или ты боишься?

Панин поднял нож к лицу, поддел большим пальцем лезвие и, глянув на Дмитрия поверх кончика ножа, сказал:

— Ну ты зверь, пацан. И сколько ты собираешься заплатить?

— Восемьсот баксов. И без торга. Это все, что у меня есть. Четыреста баксов — до, и четыреста — после.

Панин покачал головой:

— Да ты че, пацан, я за такие деньги и со скамейки не встану.

Дмитрий спокойно пожал плечами:

— Жаль. Тогда мне придется поискать кого-нибудь другого. Думаю, искать придется недолго. Восемьсот баксов на дороге не валяются.

Костырин сунул руки в карманы, медленно повернулся и побрел к подъезду, насвистывая под нос какую-то незамысловатую мелодию. Однако не успел он пройти и десяти шагов, как Панин окликнул его:

— Эй, звереныш, постой!

Костырин остановился и обернулся. Панин по-прежнему сидел на скамейке, но вид у него уже был не такой скучающий.

— Так и быть. Я возьмусь за это дело. Но только потому, что сам «хачей» не люблю, понял?

— Понял.

— Гони аванс и рассказывай, что это за черт и где его искать.

«Так я и думал, — удовлетворенно сказал себе Костырин, с тайным омерзением поглядывая на красную рожу Панина. — Эти ублюдки ничем не отличаются от проституток. Только торгуются хуже».

— Ну, че встал? Топай сюда, пока я не передумал.

Однако Костырин знал, что Пан не передумает, поэтому подошел к скамейке медленно и враскачку, как хозяин к батраку. Но Пан был так туп, что не заметил ни пренебрежительной усмешки, скользнувшей по узким губам Дмитрия, ни его хозяйской походки. Он думал только о восьми сотнях баксов, которые пообещал ему этот странный подросток. Этот жутковатый в своей нечеловеческой злобе звереныш.

Через несколько дней Магомета Бероева нашли в подъезде дома, где он снимал квартиру. В сознание Бероев пришел только через два дня. У него были сломаны ребра и челюсть, сильнейшее сотрясение мозга. Кроме того, Магомет Бероев получил еще одну страшную травму, в результате которой он никогда больше не мог иметь детей.

6

С тех пор прошло несколько лет. Дмитрий Костырин вырос и превратился во взрослого парня. Учась на первом курсе политехнического университета, он целыми вечерами пролеживал на диване, читая «Майн Кампф» Гитлера (купил на книжном развале за двести рублей) и «Как философствуют молотом» Фридриха Ницше (взял в университетской библиотеке). Обе книги произвели на Костырина громадное впечатление. Они буквально очаровали его. И не столько идеями, которые в них излагались, но — самое главное — той бешеной энергетикой, которая сквозила из каждой строки.

Благодаря этим книгам Дмитрий наконец-то нашел причину той странной ярости, которая глухо клокотала у него в груди, почти не вырываясь наружу.

История о торговце Магомете не выветрилась у него из головы. Иногда он оживлял ее в памяти, смакуя каждую деталь. Жалел Костырин только об одном — что сам, лично, не присутствовал при «экзекуции». Какой заряд энергии для дальнейшей жизни и «работы» он мог бы получить! Что касается «работы», то Дмитрий давно уже определил для себя ее суть. Еще до того, как взял в руки «Майн Кампф».

Россия стонала он засилья инородцев. Она истекала кровью и молила о помощи. Молила его, Дмитрия Костырина, стопроцентного русского человека. И если бы он не откликнулся на эту мольбу, он был бы не человеком, а дешевой гнидой.

Дмитрий с юности занимался спортом — то гимнастикой, то боксом, то плаваньем. Но теперь он понял, что бесцельные занятия спортом — это такая же бессмысленная возня, как собирание марок или вышивание крестиком. Спорт — это не цель, а средство. И мускулы нужно качать не для того, чтобы подкидывать кверху гири, а для того, чтобы эти мускулы не подвели тебя в ответственный момент.

Поняв это, Костырин бросил плаванье и уже на следующий день пришел в секцию с красноречивым названием «Школа рукопашного боя». На первой же тренировке он разбил какому-то парню нос. Парень захныкал, а тренер отвел Костырина в сторонку и сказал:

— Запомни: здесь нет врагов, здесь только соперники.

— Если так считать — никогда не научишься бить по-настоящему, — возразил Костырин. — И никогда не будешь готов к серьезному нападению.

Тренер с любопытством посмотрел на Дмитрия и сказал:

— Вообще-то, ты прав. Значит, хочешь, чтобы все было по-настоящему?

— Да.

— И хочешь бить на поражение?

— Да.

— Оставайся после тренировки. Покажешь мне, как умеешь драться. А ребят не трогай. Они не за этим сюда пришли, усек?

— Усек.

Через полтора часа ребята разошлись. В зале остались только Дмитрий и тренер.

— Ну что ж, — сказал тренер. — Надевай щитки и перчатки. Я покажу тебе, что значит бить на поражение.

Они вышли на татами.

— А теперь — нападай! — приказал тренер.

Не успел он договорить эту фразу до конца, а кулак Дмитрия уже рассек воздух и врезался тренеру в челюсть. Однако тот успел чуть отклонить голову, и удар Дмитрия пришелся вскользь. Ответный же удар сбил Костырина с ног, как сухую тростинку.

— Вот видишь, — сказал тренер, стоя над ним. — Ты увлекся атакой и забыл о защите. Самонадеянность всегда приводит к плачевным результатам. Вставай, хватит валяться.

Он снял перчатку и протянул Костырину руку, но в следующую секунду отлетел на другой конец татами, пошатнулся и, чудом устояв, сложился пополам, хватая ртом воздух. Костырин достал его ногой в солнечное сплетение.

— А это уже мой урок, — сказал Дмитрий, поднимаясь. — В драке нельзя расслабляться ни на секунду. Даже из альтруистических соображений. Продолжим?

— Давай! — кивнул тренер, с лица которого еще не успела сойти бледность.

И они продолжили.

С того дня тренер занимался с Костыриным по индивидуальной программе.

Однажды мать нашла на столе Дмитрия книгу Гитлера и устроила ему по этому поводу настоящий скандал.

— Хорошо, что отец не дожил! — кричала она. — Ты бы точно уложил его своим Гитлером в гроб!

Любой другой на месте Дмитрия хлопнул бы дверью и выбежал из квартиры. Но Дмитрий был не любой другой. Он спокойно выслушал мать, затем взял в руки книжку и спокойно и неторопливо рассказал ей об истинном значении этой книги. Он говорил убедительно и веско, подкрепляя свои слова цитатами. И постепенно испуг и негодование ушли из глаз матери. Взгляд ее стал не таким уверенным, как прежде.

— Ты так убедительно говоришь, — пробормотала она. — Но почему тогда эту книгу запрещают?

— Потому что ее написал человек, который проиграл войну. А запрещают ее те, кто эту войну выиграл, — спокойно объяснил Дмитрий. — Если бы победил Гитлер, запрещали бы совсем другие книги. Видишь ли, мама, людям свойственно запрещать. Когда одна политическая элита приходит на смену другой, она стремится уничтожить все следы своих предшественников — и не только политические, но и культурные.

— Ох, не знаю, сынок, — вздохнула мать. — Главное, чтобы это не помешало твоей учебе. Да и жизни.

Дмитрий подошел к матери и обнял ее за плечи:

— Не волнуйся, мам. Это всего лишь книга. А я достаточно взрослый и умный человек, чтобы жить своим, а не книжным умом.

— Надеюсь, что это так, — устало ответила мать, и инцидент, таким образом, был полностью исчерпан.

С того дня мать стала смотреть на Дмитрия другими глазами. Она словно бы впервые поняла, что сын вырос и что он больше не тот мальчишка, за которого ей часто приходилось краснеть на родительских собраниях. Он стал серьезным и солидным молодым человеком. Иногда к нему заходили университетские друзья, все они были такие же серьезные и солидные. Они запирались у Дмитрия в комнате и часами оживленно беседовали. Предметы этих бесед были замысловатые и сложные: «этнос», «пассионарность», «геополитика» и тому подобное.

Останавливаясь у комнаты сына, мать прислушивалась к голосам, несущимся из-за двери, вздыхала и качала головой. Для нее все это было «темным лесом», в который ей вовсе не хотелось соваться.

Иногда по вечерам к ним в квартиру заглядывал дядя Дмитрия — Олег Кириллович Костырин. С матерью они никогда не были особо дружны. После смерти брата Олег Кириллович долго не появлялся у них в доме. Но около года назад он вдруг приехал к Дмитрию на день рождения. Они уединились в комнате и долго о чем-то беседовали.

Мать Дмитрия недолюбливала Олега Кирилловича. Он был строгий, чопорный человек с нехорошими глазами, и мать Дмитрия слегка его побаивалась. Впрочем, вполне возможно, что он был неплохим человеком, а нехорошими глаза Олега Кирилловича сделала не природа, а его профессия. Олег Кириллович был полковником МВД и работал в милиции.

Так или иначе, но Дмитрий и его дядя внезапно подружились, и мать не видела в этом ничего плохого. По крайней мере, до того момента, когда в их дверь внезапно постучалась беда.

…Скандал разгорелся из-за ссоры Дмитрия с преподавателем новых технологий, профессором Киренко. Они о чем-то поспорили на лекции, и Дмитрий обозвал профессора кретином. Все бы на том и кончилось, если бы не упрямый характер сына. После лекции он встретил профессора возле автостоянки и вновь попытался отстоять свою точку зрения. Дмитрий был нетрезв (такое с ним случалось редко, но всегда некстати).

Профессор Киренко, разумеется, не был настроен вступать со студентом в дискуссию, стоя посреди улицы. Он попросил Костырина убраться восвояси. После этой отповеди профессор стал забираться в машину, но разгоряченный алкоголем Костырин схватил его за полу пиджака и с силой дернул. В результате дорогой профессорский костюм с душераздирающим треском разошелся по швам. Профессор, не поняв, что происходит, вскрикнул от испуга. На крик прибежал охранник. Дмитрий, вместо того чтобы ретироваться, полез в бутылку. В итоге завязалась драка. А через несколько дней Костырина отчислили из университета за нарушение кодекса поведения студента и злостное хулиганство.

7

Было семь часов вечера, когда Андрей и Дмитрий вошли в просторную, ярко освещенную комнату, расположенную в подвале жилого дома. Скорей даже не в комнату, а в небольшой зал, посреди которого стоял бильярдный стол. У стен расположились три небольших кресла и диван.

Судя по запаху краски, клея и растворителя, здесь совсем недавно делали ремонт. Свежевыкрашенные стены, белоснежные переборки из гипсокартона и аккуратные плинтусы подтверждали это.

— Вот, дружище, здесь у нас что-то вроде штаба, — сказал Костырин. — Здесь мы обсуждаем текущие дела, разрабатываем стратегию и тактику… Ну и так далее. Как тебе здесь?

— Ничего. Уютно. Сколько здесь таких залов?

— Два и мой кабинет. Следующий побольше, но там ринг. Раньше здесь был боксерский клуб, — пояснил Костырин.

На капитальной стене висело черное полотнище, на котором желтыми буквами было написано — «РОССИЯ ДЛЯ РУССКИХ». Костырин перехватил взгляд Андрея и пояснил:

— Это официальное название нашего молодежного объединения. — Он посмотрел на часы. — Сейчас подойдут остальные — познакомишься.

Они подошли минут через десять. Трое крепких парней, судя по внешности — ровесников. Всем им было не больше двадцати пяти лет.

На Андрея они посмотрели без всякого любопытства, словно он был не человеком, а частью антуража. Но так было лишь до тех пор, пока Костырин им Андрея не представил. А сделал он это весьма церемонно:

— Господа, позвольте представить вам нового члена нашего объединения — Андрея Черкасова! Я его знаю несколько лет и готов поручиться за него, как за самого себя!

Первым руку Андрею пожал высокий мускулистый парень с лысым, бледным черепом, почти безбровый, с насмешливо прищуренными глазами.

— Федчиков. Валера, — представился он. — А ты ничего, крепкий. Это хорошо. Для крепких парней у нас всегда есть работа.

Вторым был невысокий толстый парень с круглым лицом, круглыми глазами и черной полоской усиков над пухлой, как у ребенка, верхней губой. Его звали Василий Бачурин. Пожимая руку, он внимательно вгляделся в лицо Андрея и с сомнением произнес:

— Где-то я тебя уже видел… Вот только не помню где.

— Наверно, в «Серебряной вобле», — предположил Андрей. — Я туда захаживаю.

— Может быть, может быть… — пробормотал толстяк, уступая место следующему товарищу по оружию.

Третий парень был среднего роста, среднего телосложения, с глуповатым и самодовольным лицом.

— Серега Серенко, — представился он. — Добро пожаловать в наши ряды, чувак. Теперь ты можешь смел о ходить по улицам родного города. Ни одна черная мразь тебя не тронет! А если тронет, будет иметь дело с нами. И лично — со мной! Если будут проблемы — обращайся прямо ко мне. Понял, молодой?

— Ну вот, парень. Троих, а включая меня — четверых, ты уже знаешь. С другими познакомишься по ходу. Так сказать, в рабочем порядке. А теперь я покажу тебе свой личный кабинет. Пошли!

Личный кабинет Костырина оказался маленькой каморкой, стены которой были увешаны книжными полками, а все свободные места — завешаны плакатами и картинками-репродукциями. Довольно занимательными. Мрачные офорты Гойи, не менее мрачные гравюры Дюрера (с неизбежными «Тремя всадниками Апокалипсиса»), портрет бравого молодого человека с гордо поднятой головой. Правее — репродукции картин Нестерова — триптих «Александр Невский» и Васильева — какие-то былинные богатыри в шлемах.

Андрей глянул на корешки книг — Ницше, Лоренцо Валла, «Новый русский порядок», Сковорода, Державин, Пушкин, Достоевский, Светоний, Константин Леонтьев и так далее.

— Зачем все это? — кивнул Андрей в сторону книг.

— Глупый вопрос, — холодно ответил Костырин. — Эти книги — сокровищница мировой и русской мысли. Мы ведь не варвары, которые пришли из ниоткуда и уйдут в никуда. Варвары — это «черножопые» и «желтолицые». Мы — крестоносцы, защищающие от них белую цивилизацию.

— Ясно, — без тени насмешки кивнул Андрей. — А что, твои коллеги тоже все это читают?

Костырин растянул узкий рот в усмешке:

— Ну, во-первых, не «твои» коллеги, а «наши» коллеги. Ты ведь теперь один из нас, не забыл? А во-вторых, им не обязательно все это читать. Они — бойцы. Они должны твердо знать свою работу и выполнять ее без всяких сомнений. Ты ведь не станешь показывать солдату карту фронта, потому что он все равно ни черта в ней не поймет.

— Значит, ты у них вроде… генерала?

Костырин кивнул:

— Можно сказать и так. В любой битве должен быть полководец. Считай, что я и есть тот самый полководец. Это не значит, что я какой-то особенный. Просто у каждого в этой жизни свое предназначение. И только Богу известно, чье важней. Может, Александр Матросов своим подвигом сделал для русской нации больше, чем Жуков и Рокоссовский вместе взятые. Мы никогда этого не узнаем. Во всем есть божий промысел.

Андрей вновь оглядел стены кабинета.

— Значит, ты генерал, — задумчиво пробормотал он. — Интересно.

Костырин поморщился:

— Дался тебе этот генерал! Ну хорошо, я генерал. И мне, как и любому генералу, нужен умный, образованный ординарец. Не могу же я беседовать о Достоевском или Леонтьеве с Серегой Серенко. Ты, кстати, где учишься?

— В политехническом университете.

— О черт! Так мы с тобой еще и однокашники бывшие! Может, ты и профессора Киренко знаешь?

— Шапочно.

— Редкая гнида. Будь моя воля, задушил бы его собственными руками. — Костырин хищно усмехнулся. — Возможно, когда-нибудь я это сделаю. Ладно, пора звать ребят.

Костырин расстелил на столе карту района и ткнул в нее пальцем:

— Вот, смотрите. Здесь стоит дом. Он давно у нас на примете, но бомбить нам его еще ни разу не приходилось.

— А что там? — спросил Андрей.

Костырин поднял голову и насмешливо на него посмотрел:

— Там, Андрюха, живут наши враги. Этот дом напичкан инородцами, как булка — изюмом.

Андрей кивнул, потом спросил:

— А что это за инородцы? Что они делают в Питере?

Парни засмеялись.

— Что? — обиженно спросил Андрей.

— Ничего, — ответил за всех Костырин. — Просто ты, как всегда, зришь в самый корень. Так вот, Андрюха, в первом и втором подъездах живет рыночный элемент. Черное мясо, быдло. Они каждый день — с утра до ночи, горбатятся на рынке. С этими все просто. А вот в третьем — обитает контингент поинтересней. Студенты и аспиранты, всякие там медики и педики. Это самый опасный элемент нашей таблицы Менделеева.

— Что же в них опасного? Простой молодняк.

Парни переглянулись, и на губах у них вновь заиграли улыбки.

— Сразу видно — кадр неподкованный, — с сухой ухмылкой пригвоздил Андрея бледный и мускулистый Валерий Федчиков. Андрей уже окрестил его про себя— Белая Смерть.

— Дилетант, — протянул толстяк Бачурин.

А Серенко лишь покачал головой.

Андрей вспылил:

— Может, вместо того чтобы скалиться, объясните мне — чем так опасны студенты и аспиранты?

Объяснил ему Костырин:

— Это, Андрюха, те самые кадры, которые совершают интеллектуальную экспансию. Торговцы — просто быдло, скот. Они свое место знают. А эти норовят выбиться в пастухи. Понимаешь, о чем я?

— Да, но…

— Что?

— Какая же это экспансия, если они после учебы возвращаются на родину?

— Во-первых, не всегда. Большинство из них норовят остаться. Какой дурак добровольно поедет из большого цивилизованного города, где полно возможностей, в свои дикие джунгли? Никакой. Вот они и ищут способы остаться. Из кожи вон лезут, чтобы доказать свою незаменимость. Подсиживают русских ребят, уводят у них девчонок, чтобы получить гражданство, и так далее. Понимаешь, о чем я толкую?

— Понимаю.

— Молодец. Во-вторых, через эту элиту действуют наши враги. Они насаждают тут свою культуру, заполняют своей жрачкой наши рестораны, своими безмозглыми картинами — наши галереи. Короче, это они посеяли моду на все «экзотическое». Это с их подачи все русское воспринимается как что-то скучное и квасное. Как матрешки, лапти и балалайки. Понимаешь?

— Да.

— Нужно распространяться дальше?

— Нет. Я все понял.

Костырин повернулся к парням:

— Ну вот видите — я же говорил, что он толковый парень. Хватает все на лету! Итак, парни, это… — Костырин вновь ткнул пальцем в карту района, — …наша абстрактная цель. А что касается конкретной… — «резиновые» губы Костырина растянулись в улыбку. — Валерыч, помнишь, как ты сырой рыбой в «Гонге» отравился?

— Еще бы. Такое не забывается.

— Завтра у тебя будет шанс отомстить.

8

— Андрюш, мне нужно серьезно с тобой поговорить.

— Ма, мне завтра вставать к первой паре. Да и спать охота — глаза слипаются.

— Ничего, успеешь отоспаться.

Мария Леопольдовна присела на край кровати сына.

— Что ты читаешь? — Она взяла с тумбочки книгу, и брови ее удивленно взлетели вверх: — «Бой с использованием холодного оружия»? С каких это пор ты стал интересоваться подобными вещами?

— Это мне для реферата нужно.

— Правда? И по какому предмету реферат?

— По культурологии. Это у нас спецкурс такой. Рассматриваем холодное оружие как миф. Оружие в истории, оружие в искусстве и так далее.

— Гм… Странная тема.

— Не я ее выбирал, — пожал плечами Андрей.

Мария Леопольдовна посмотрела на сына и подозрительно прищурилась:

— От тебя несет спиртным!

Отпираться было бесполезно, и Андрей кивнул:

— Да. У Гоги сегодня день рождения. Пришлось выпить пятьдесят грамм.

— Что-то в последнее время ты много стал пить.

Андрей пожал плечами:

— Я не заметил. Но если это правда, то с завтрашнего дня я с этим делом завяжу совсем.

— Было бы неплохо, сынок. Было бы неплохо. Но я с тобой хотела поговорить не об этом. Я с тобой хотела поговорить о… — Мария Леопольдовна замялась. — О Тае, — выговорила наконец она.

Андрей напрягся.

— А что Тая? — холодно спросил он.

— Ты знаешь, ее убийц до сих пор не нашли.

— И что?

— Да я вот подумала… — Мария Леопольдовна посмотрела на сухую, жилистую руку сына, лежащую на спинке кровати и вздохнула. — Ты стал каким-то странным. Каким-то жестким и… слишком спокойным, что ли.

Андрей усмехнулся:

— Здрасте, приехали! Сначала тебе не нравилось, что я слишком сильно переживаю. А теперь, когда я успокоился, тебе опять все не так. Ты уж определись, пожалуйста!

— Напрасно ты ерничаешь, сынок. Ты знаешь, иногда я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты что-то задумал. Что-то нехорошее. Такое же лицо было у твоего отца, когда он решил… уйти с работы.

— Он не только ушел с работы, но и надавал начальнику по физиономии, — напомнил Андрей.

— Об этом и я говорю, — вздохнула мать. — И ту же жестокую решимость я вижу на твоем лице. Что ты задумал, сынок? Что с тобой случилось, после того как ты выбросил в мусорное ведро крестильный крест?

— Да ничего со мной не случилось, — начиная раздражаться, ответил Андрей. — Живу как всегда жил. Хожу в универ, рисую граффити, с друзьями встречаюсь. Вообще, не понимаю, что тебя так насторожило?

— Но ты изменился, — робко сказала мать.

— А если даже и так? Людям свойственно меняться, ма. Может, я просто повзрослел! Мне ведь скоро двадцать три. Солидный возраст, если задуматься!

— Если задуматься, то да, — улыбнулась Мария Леопольдовна. — Не знаю, сынок, может, ты и прав. Только… Поклянись мне, что ты не задумал сделать что-то плохое.

— Клянусь! — с готовностью ответил Андрей. — Если я вру, пусть у меня все зубы выпадут и грудь вырастет, как у Памелы Андерсон!

— Дурак, — с притворным негодованием нахмурилась мать. — Ну что ты болтаешь, а?

Андрей улыбнулся:

— Ну ты же сама просила.

Мария Леопольдовна удрученно вздохнула:

— Нет, с тобой решительно невозможно разговаривать серьезно. Не знаю, радует меня это или огорчает.

— Конечно, радует! Ведь чувство юмора — это показатель душевного здоровья. Разве не так?

— Так, все так. И все же… — Мария Леопольдовна вновь заколебалась, но лицо Андрея было уверенным, а взгляд дружелюбным, и она сломалась. — Ладно, сын. Надеюсь, что твои слова были искренними. Ты ведь знаешь, что если с тобой что-то случится, я этого не переживу. А раз так — значит, ты не будешь делать глупости. Спокойной ночи.

9

Костырин посмотрел на портрет президента, висевший на стене, затем перевел взгляд на жизнерадостную физиономию мэра, который улыбался с фотографии, как всегда, обаятельно и непринужденно, и мрачно усмехнулся.

— Владимир Геннадьевич, вы читали пьесу «Слуга двух господ»? — с иронией спросил он у хозяина кабинета.

Тот усмехнулся в ответ:

— Когда живешь с двумя волками, приходится выть на два разных манера. Иначе скушают.

Холеный палец слегка стукнул по сигарете, и столбик серого пепла упал в пепельницу. Сочный бархатный баритон хозяина кабинета спокойно произнес:

— Дмитрий, ты подумал над моим предложением?

Костырин, сидевший в мягком кожаном кресле, задумчиво посмотрел на своего собеседника и сказал: — Да.

— И что ты решил?

— То, что вы предлагаете, очень рискованно.

— Естественно, — согласился собеседник. — Борьба за правое дело — всегда рискованное предприятие. Вспомни Че Гевару.

Костырин поморщился:

— При чем тут Че Гевара? Он просто раскрученная попсовая фигура. Его борьба — явление не идейное, а психологическое. Ему просто не сиделось на месте, вот и все.

Собеседник Костырина усмехнулся:

— Ну, тебе видней. Я всего лишь привел пример.

— Неудачный…

Несколько секунд оба молчали. Затем бархатный баритон мягко произнес:

— Ты что такой раздражительный? Проблемы на личном фронте?

— Я не раздражительный, я — озабоченный, — сухо ответил Костырин. — Одно дело пересчитать ребра какому-нибудь негру, а другое — сделать то, что вы предлагаете. Если нас поймают…

— Вас не поймают, — спокойно перебил собеседник. — Вообще, Дмитрий, ты ведешь себя, как желторотый новичок. Откуда эта нерешительность?

Костырин пропустил вопрос мимо ушей.

— Владимир Геннадьевич, сумма, которую вы предлагаете, слишком мала, — сказал он.

— Мала? Гм… А сколько нужно?

— Удвойте цифру.

Послышался легкий смешок. И вслед за тем:

— А ты не считаешь, что это слишком уж…

— Нет, не считаю. Или платите по нашим расценкам, или все это дело придется отменить.

Обладатель бархатного баритона задумался. На рукав его дорогого костюма упал пепел, он встрепенулся и быстро смахнул его.

— Ну, хорошо, хорошо. Я удвою цифру. Но я недоволен тем, как вы распоряжаетесь деньгами. Вы слишком дорого мне обходитесь.

— За правое дело нужно платить, — возразил Дмитрий. — Вам еще повезло — вы платите деньгами, а мы с ребятами платим собственной кровью.

— Ладно, ладно. Здесь-то хоть не митингуй. — Холеная рука вмяла окурок в пепельницу, затем собеседник Костырина откинулся на спинку кресла и деловито сказал: — Запомни: все должно быть сделано быстро. И постарайтесь нс наследить. Отмазывать вас будет слишком дорого. Кстати, как насчет сегодняшней акции? Все готово?

— Да, мы готовы.

— Это будет неплохой разминкой перед настоящим делом. А сейчас, Дмитрий, извини, мне нужно поработать.

Поняв, что разговор окончен, Костырин поднялся с кресла. Постоял так немного, погруженный в свои мысли, затем повернулся к хозяину кабинета и вдруг спросил:

— Скажите, а вам мальчики кровавые по ночам не снятся?

Тот покачал головой:

— Нет. По ночам мне снятся девочки. Голые и на все готовые.

— Глупый ответ, — заметил Костырин.

— Каков вопрос, таков ответ. А что касается моральной стороны акции, то не мне вам объяснять, Дмитрий Сергеич, какие высокие истины мы с вами отстаиваем. Причем отстаиваем в прямом смысле в бою.

— Смотрите, чтоб вам голову не отстрелили, — посоветовал Костырин.

— Постараюсь, — улыбнулся в ответ хозяин кабинета.

10

Вечер выдался темный и ветреный. Костырин, так же как и остальные парни, был одет в темную куртку и черные джинсы. На голове у него красовалась черная лыжная шапочка, которую одним движением можно было натянуть на лицо (прорези для глаз гарантировали полноценный обзор).

— Ну че там, скоро? — спросил крепкий верзила со сломанным носом, которого все в бригаде звали просто Бутов.

— Скоро, — Костырин бросил окурок на землю, повернулся к Андрею: — Андрюх, ты как, нормально?

— Нормально.

— Смотри, если есть какие-то сомнения, лучше иди домой. А то можешь всю мазу испортить.

— Нет сомнений, — сказал Андрей.

— Отлично. Так, парни, повторяю расклад. На первом этаже у них столовка. Там всегда кто-нибудь есть— человек пять-шесть жрут морскую капусту с червяками и давят слезу под тамбурины. Слева — вход на кухню. Там есть такой длинный и темный, как печная труба. Это повар. Он всю эту инородную ораву кормит. Они его специально из теплых стран выписали. Гурманы типа. Так вот, этот хренов повар должен навсегда забыть про то, как готовить червей и тараканов. С остальными — как всегда. Расклад ясен?

— Черепуху ему, что ли, раскроить? — спросил Бутов.

— Поменьше крови, Серый. Поменьше крови и побольше дела.

— Не волнуйся. Гарантирую, что к завтрашнему дню он рецепт яичницы забудет.

— За дело!

Парни натянули на лица маски и, покрепче сжав в руках резиновые дубинки, двинулись к «дому иноземцев».

Через пять минут дверь подъезда с грохотом отворилась. Из подъезда вывалилась темная фигура. Это был Андрей Черкасов. Кряхтя от натуги, он тащил на плече истекающего кровью Костырина. За спиной у него слышался топот десятков ног. Первым выскочил Бутов, за ним — остальные парни.

— Бутов, прикрой! — крикнул Андрей на ходу, дернул плечом, поудобней пристраивая Костырина, и двинулся к машине.

Бутов, выбежавший следом, обернулся к подъезду и махнул дубинкой. Дубинка со смачным шлепком опустилась на чью-то темноволосую голову, раздался вскрик, и голова эта скрылась в дверном проеме. Бутов ударил ногой по двери подъезда. Затем подпер ее плечом и стал держать. Судя по тому, как она тряслась и вздрагивала под плечом Бутова, с той стороны по ней били не меньше трех человек. Бутов, потея от натуги, сдерживал напор.

— Откройте дверцу! — крикнул Андрей парням.

Те бережно втащили Костырина в салон.

— Пацаны, быстрей! — простонал от подъезда Бутов. — Долго я не продержусь!

Как только Костырин оказался в салоне, парни впрыгнули в машину. Взревел мотор, и машина, резко вывернув, двинулась к выезду со двора.

— Бутов, прыгай! — крикнул Андрей.

Бутов резко отскочил от двери и побежал за машиной. Чернявые парни гурьбой вывалились на крыльцо. Пока они, крича и матерясь, поднимались на ноги, Бутов вскочил на ходу в машину, дверца захлопнулась, и машина, набирая скорость, понеслась в сторону шоссе.

— Есть какая-нибудь тряпка? — спросил Андрей у парней.

— Возьми, — ответил кто-то, протягивая платок. Андрей промокнул голову Костырина и осмотрел рану. Дмитрий застонал и слабо оттолкнул Андрея.

— Что с ним? — спросил Серенко.

— Черепно-мозговая, — ответил Андрей.

— Кость цела?

— Да вроде.

Костырин снова застонал и протянул руку к окровавленной голове. Андрей перехватил его запястье:

— Не трогай. Будет еще больнее.

Костырин послушно опустил руку.

— Сильно меня? — спросил он слабым подрагивающим голосом.

— Не знаю. Приедем в штаб, посмотрим.

— Может, его в больницу? — спросил Серенко.

— Че, дурак, что ли? — огрызнулся Бутов, потирая ушибленное дверью плечо и морщась от боли. — Там нас быстро вычислят.

— А если у него серьезно?

Костырин разжал зубы и проскрипел:

— Угомонись, Сера. Голова цела. Вот только мозги… А, черт… — Он замолчал и снова крепко сжал зубы, стараясь не застонать.

— Как это хоть случил ось-то? — спросил всех толстяк Бачурин. — Кто-нибудь видел?

— Я видел, — сказал Андрей. — Там был охранник. Он в туалете ховался, поэтому со спины зашел. Хорошо еще, что у него ствола при себе не было.

— Точно, что ли, не было? Я кобуру у него видел, — сказал Серенко.

— Кобура была, — кивнул Андрей. — Но пустая. Я проверил.

— Че ж он, мудак, пустую кобуру на ляхе таскает? Для понта, что ли?

— Похоже на то.

Костырин опять открыл глаза:

— Бутов, что с поваром?

— Да все нормально, Димыч. Пару раз дал ему по кочану.

— Не убил хоть?

— Обижаешь, брат. Ты ведь знаешь, я работаю ювелирно.

— Этохорошо, — прошептал Костырин. Посмотрел на Андрея, облизал пересохшие губы и тихо сказал: — Спасибо, брат. Видит Бог, я этого не забуду.

И вновь закрыл глаза.

11

Фляжка Андрея редко бывала пустой. Он закачивал ее коньяком каждый день. Мария Леопольдовна, чуявшая запах спиртного, исходивший от сына, не могла понять, где, с кем и когда он умудряется напиваться? На занятия в университет Андрей ходил исправно. Регулярно сдавал рефераты, часами просиживал в университетской библиотеке, работая над курсовой. Мария Леопольдовна знала, что это так, ее хорошая знакомая работала там библиотекарем. И тем не менее чуткий нос Марии Леопольдовны безошибочно улавливал тонкий, почти незаметный запах алкоголя.

Однажды она не выдержала и позвонила приятелю сына, художнику Гоге, этому веселому толстяку с ветром в голове.

— Мария Леопольдовна, да вы что! — возмутился Гога. — Да если бы я заметил, что он пьет, я бы сразу ему по рогам надавал! Вы же знаете, как трепетно я отношусь к таким делам!

— Но с кем-то же он пьет, — упрямо гнула свою линию Мария Леопольдовна.

Гога подумал и ляпнул:

— Если он не пьет с нами, значит, он квасит в этом своем универе.

— Глупости.

— Вовсе нет. Я всегда говорил, что все интеллигенты — алкаши! Одни тайные, другие — явные. Ваш Андрей — тайный, законспирированный алкаш! Шутка!

— Гога, за такие шутки…

— В зубах бывают промежутки? Это я знаю. Только меня этим не запугаешь. У меня во рту вставная челюсть! И дома две запасные!

— Ох, и болтун ты!

— Что есть, то есть, Мария Леопольдовна. А если серьезно… я правда не знаю, где он умудряется кирнуть. С нами он пьет только колу. Да и то не больше пятидесяти граммов за раз.

Андрей хранил фляжку в кармане куртки, и ее существование оставалось для Марии Леопольдовны тайной.

Не приложившись на сон грядущий к фляжке, Андрей подолгу не мог уснуть. А если засыпал, то ему снились омерзительные сны, после которых он просыпался в холодном поту, радуясь тому, что все увиденные ужасы были всего лишь сном. Коньяк помогал Андрею расслабиться, ввести себя в состояние равнодушного отупения. Несколько хороших глотков — и тревога уходила из сердца до самого утра.

Флакон с кровью Таи Андрей на ночь снимал и клал его на тумбочку. Однажды утром он забыл его надеть и вспомнил о нем лишь у самых дверей университета. Семинар начинался через пять минут, но Андрей тут же, не раздумывая, повернулся и побежал к метро. Он словно бы перестал существовать на это время и вновь обрел себя лишь тогда, когда тесемка с флаконом снова оказалась на шее.

Сознавая всю дикость своего поведения, Андрей не раз спрашивал себя: «Господи, что я делаю? Ведь это же сумасшествие!» Но тут же кто-то другой, холодный и бесчувственный, живущий на самом дне сознания Андрея, отвечал ему? «Ну и что? А кто сказал, что ты должен быть нормальным? Вот Тая была нормальной, и чем это кончилось?»

По вечерам, вернувшись из библиотеки или с очередной акции своих новых друзей-скинхедов — с граффити Андрей пока что завязал, сославшись на недостаток времени и на необходимость писать дипломную работу, — он запирался у себя в комнате и посвящал целый час упражнениям с ножом. Он учился бить «прямым», «режущим», «колющим», обучался тайным и коварным ударам из-под локтя, учился перехватывать нож из одной руки в другую, не прекращая боя. Постепенно он стал ощущать нож, как продолжение собственной руки. Он носил его с собой повсюду и по вечерам, возвращаясь домой в темноте, продолжал свои упражнения на открытом воздухе, под прикрытием тьмы.

На ночь он прятал нож под матрас. А утром, едва открыв глаза, доставал его и, еще лежа в постели, проделывал несколько приемов, почерпнутых из книжки-самоучителя.

И все-таки Андрей знал, что не научится как следует владеть ножом, пока не почувствует, как лезвие взрезает настоящую плоть. Тогда он купил на рынке огромную баранью ногу, приволок ее домой, подвесил в ванной и целых полчаса бил ее ножом, пока не осознал, что стены и пол ванной комнаты покрыты ошметками мяса и подтеками бараньей крови. К приходу матери он успел замыть кровь и вышвырнуть остатки бараньей ноги на помойку — на радость облезлым бродячим псам.

Бар «Серебряная вобла» был заполнен под завязку. Здесь пили, курили, спорили, смотрели футбол, боролись на руках, смеялись и шутили сотни полторы человек. Андрей и Дмитрий сидели за длинной барной стойки и пили пиво, заедая его солеными сухариками. Помахав рукой, чтобы отогнать от лица сизый сигаретный дым, Костырин вгляделся в лицо Андрея и поинтересовался:

— Ты чего такой кислый, Андрюх?

— Я не кислый, я спокойный, — ответил Андрей.

— А, ну тогда другое дело. А то смотрю на тебя, и сердце кровью обливается. Как там, думаю, чувствует себя мой лучший друг Андрюха Черкасов? Почему он гриву опустил? Может, чем помочь надо? А кстати, может, тебе и правда требуется помощь? Ты скажи, не стесняйся.

— Со своими проблемами я разберусь сам.

— Ну-ну. — Костырин приложился к бокалу, вытер губы ладонью и посмотрел по сторонам.

К стойке подошли две девицы. Невысокая стройная брюнетка с большущими карими глазами и длинная сухопарая блондинка с лицом, как у Клаудии Шиффер. Костырин приободрился:

— Девчонки, привет! — громко и игриво поприветствовал он девиц.

Брюнетка даже не повернулась в его сторону, а блондинка улыбнулась и насмешливо произнесла:

— Привет, если не шутишь!

— Как насчет того, чтобы вылить пивка с настоящими мужчинами?

Собольи брови «Клаудии Шиффер» насмешливо изогнулась:

— Это ты о ком?

— О том, малышка, кто может поднять тебя на руки и донести до самой Москвы, не разу не сплюнув и не присев передохнуть.

Брюнетка покосилась на Костырина и усмехнулась. Блондинка запрокинула голову и засмеялась. А отсмеявшись, произнесла:

— Пешком я и сама ходить умею. Вот если бы ты предложил довезти меня до Москвы на собственном «мерседесе»… Тогда бы я, пожалуй, подумала.

Костырин снисходительно усмехнулся:

— Солнце мое, «мерседес» — это всего лишь железяка. Я предлагаю тебе кое-что получше.

— И что же это?

— Острый ум, несгибаемую волю, веселый характер и неутомимое тело.

Девушки переглянулись и заулыбались.

— Насчет неутомимости — это еще вопрос, — сказала брюнетка.

— Сомневаешься — попробуй в деле! — не церемонясь, предложил Костырин. — Кстати, девчонки, как насчет коктейля «Белый бриз»?

— А что это такое?

— Джин, белый вермут и кое-что еще.

Блондинка повернулась к подруге:

— Ну как, Марин? Дадим школьникам шанс?

Брюнетка посмотрела на Андрея и, едва заметно усмехнувшись, проговорила:

— Можно попробовать.

Костырин заказал бармену два коктейля «Белый бриз», а себе и Андрею еще по кружке пива.

Блондинка обмокнула губы в коктейль, причмокнула и тихо воскликнула:

— О! А это вкусней, чем я думала!

Брюнетка тоже попробовала коктейль и лишь пожала плечами.

— Значит, вашу подругу зовут Субмарина, — продолжил светский разговор Костырин. — А как же зовут вас?

— Субника, — представилась блондинка.

— Почти как клубника, — похвалил Костырин. — Слышь, Андрюх, нам сегодня повезло с десертом!

Блондинка Ника фыркнула, потом с интересом глянула на Андрея и сказала:

— А что это ваш друг такой неразговорчивый?

— Когда он пьет, он всегда молчит, — объяснил Костырин.

— Почему?

— Боится подавиться.

— Очень предусмотрительно с его стороны, — заметила брюнетка Марина. — Значит, Андрей?

— Он самый! — ответил за друга Костырин. — А меня можете звать просто Димыч!

— Димыч, — весело повторила за ним блондинка. — А почему это вы, Димыч, носите такую… м-м… короткую прическу? Это что, вызов обществу?

Костырин провел по бритому черепу ладонью.

— Это чтобы к Богу быть ближе. Чтобы между мной и небом не было никаких преград.

— А вот Андрей, похоже, с вами не согласен, — заговорила брюнетка, поглядывая на коротко стриженную, но все же не лысую голову Андрея.

— А ему не о чем говорить с Богом, — объяснил Костырин. — Он так умен, что знает ответы на все вопросы.

Андрей ухмыльнулся, залпом допил свое пиво, повернулся к девушкам и Костырину и, доставая из пачки сигарету, небрежно сказал:

— Ты прав. К Богу у меня вопросов больше нет. Но кое за что ему ответить все же придется.

Девушки переглянулись. Брюнетка нагнулась к уху блондинки и прошептала:

— А он странный, да? И знаешь что — он мне нравится.

…Это был старый особняк. Низкое мраморное крыльцо, две обточенные временем ступеньки, на двери — красная табличка с золотыми буквами.

Костырин и Бутов поднялись на крыльцо и остановились перед тяжелой дверью. Костырин нажал на кнопку звонка и что-то сказал в динамик. Через несколько секунд дверь открылась. Костырин пропустил вперед Бутова, затем зашел сам. Перед тем как зайти, он быстро, внимательно огляделся по сторонам.

«Прямо как Штирлиц», — усмехнулся Андрей.

Выждав для верности пару минут, Андрей надвинул на глаза бейсболку, надел солнцезащитные очки, подошел к крыльцу и глянул на табличку.

— Штаб-квартира общероссийской партии «Союз славян», — прочел он.

«Вот оно что. Вот, значит, кто нас подкармливает. Что же это за партия такая?» Задумавшись, Андрей чуть было не стянул с переносицы очки, но вовремя опомнился. Отсвечивать перед видеокамерой было ни к чему, поэтому Андрей поспешно ретировался.

12

Трубку сняли после третьего гудка.

— Слушаю вас самым внимательнейшим образом! — бодро проговорил Андрею в ухо звонкий жизнерадостный голос старого школьного приятеля.

— Алло, Ося, это ты?

— Для кого Ося, а для кого и Иосиф Александрович! С кем имею честь?

Андрей не удержался от улыбки. Со дня их последней встречи прошло года четыре, а Иосиф Кержнер, похоже, нисколько не изменился.

— Харе трепаться, Кержнер, — с улыбкой сказал Андрей. — Свою честь ты пропил еще в девятом классе. За стакан сухого домашнего.

— Эндрю?

— Он самый.

— Вот так-так! А я тебя не узнал! Как поживаешь, старина?

— Потихоньку. А ты?

— Пока также, но с нарастающим темпом. Можешь меня поздравить — я уже две недели как редактор рубрики! Звучит, а?

— Звучит.

— А ты-то свой политехнический закончил?

— Нет еще.

— Почему?

— Не успел. Я младше тебя на два года.

— Правда? Что ж, это твой самый большой недостаток. А между тем, я…

Тут Ося Кержнер, по своей старой привычке, принялся болтать о своих достижениях и подвигах. Андрей слушал весь этот треп со снисходительной улыбкой. Он знал, что, пока Ося не выговорится, остановить его не сможет даже бульдозер. Наконец, воспользовавшись передышкой в пространном монологе старого приятеля, Андрей спросил:

— Ты до которого часа сегодня работаешь?

— А что, хочешь куда-нибудь меня пригласить? — немедленно отреагировал Кержнер. — Если да, то после семи я «вся твоя»!

— В таком случае, в семь ноль пять жду тебя возле твоего офиса. Это нормально?

— Вполне. Как я тебя узнаю? — сострил Кержнер.

— У меня в руке будет журнал «Огонек» и восемнадцать алых роз.

— Заметано! Но смотри — я пересчитаю все розы. Если их будет хотя бы семнадцать — я пройду мимо! Так и знай!

Мимо он, однако, не прошел. Завидев Андрея, Кержнер бросился к нему, стиснул в объятиях и мял так не меньше минуты, похлопывая ручищами по спине.

— Кержнер, отлипни! На нас уже люди смотрят! — засмеялся Андрей.

— Пускай смотрят! — с пафосом воскликнул Ося. — Я не стыжусь своих чувств!

Разжав наконец медвежьи объятия, Кержнер отошел на шаг назад и оглядел Андрея с ног до головы.

— Да, сынку, похоже, и тебя время не жалеет, — заключил он. — Я пухну, как тесто на дрожжах, а ты вроде как наоборот — усыхаешь?

— Есть маленько, — кивнул Андрей.

— Сердце кровью обливается от твоих мощей. Решено! Сегодня вечером буду тебя кормить. Должен же хоть кто-то о тебе позаботиться. Как ты относишься к китайской кухне?

Андрей пожал худыми плечами:

— Никак. Я ее практически не пробовал.

— Значит, сегодня и попробуешь. Отведу тебя в китайский буфет. Там у них, понимаешь, шведский стол из пятидесяти пяти блюд, и количество подходов не ограничено! Будешь жрать, пока не наберешь пять килограммов. А после я тебя взвешу — для верности!

Иосиф Кержнер был здоровенным пухлым парнем с копной кудрявых черных волос, тонким, как у девушки, носом и большими оттопыренными ушами, которые не в состоянии были скрыть даже отрощенные для этой цели густые черные локоны.

На переносице у Оси блестели очки в металлической оправе. Шелковый галстук невообразимой расцветки съехал набок. Верхняя пуговица рубашки была расстегнута, а шнурки на коричневых туфлях развевались, как ленточки матросской бескозырки.

— А ты, я смотрю, совсем не изменился, — сказал приятелю Андрей. — Шнурки завязывать так и не научился?

Кержнер посмотрел на туфли и махнул рукой:

— Да ну их! Научился, да только без толку. Хоть морским узлом их завяжи — все равно развяжутся! Это, знаешь ли, таинственная способность моих ног!

— А лохматые волосы — это таинственная особенность твоей расчески! — в тон ему сказал Андрей.

Кержнер пригладил рукой кудрявые вихры, посмотрел на стриженную голову Андрея и хихикнул:

— Что это у тебя с головой? Решил заделаться под «братка», чтобы хулиганы не обижали?

Андрей кивнул:

— Что-то вроде того. Ладно, акула пера, веди меня в свою китайскую богадельню.

Богадельней, однако, это заведение назвать было сложно. Огромный по метражу и высоте зал, который мог бы сделать честь любому столичному вокзалу, стены, украшенные зеркалами и полотнищами с иероглифами — все это наводило на мысли о роскоши и шике. Пусть и с восточным колоритом.

— Слушай, а ты уверен, что это — буфет, а не китайское посольство? — спросил Андрей, когда они уселись за столик.

— Не боись, парниша. Я ведь не похож на Ивана Сусанина.

— Скорей уж на Мойшу Сусаневича, — усмехнулся Андрей.

— Будешь обзываться — останешься голодным, — насмешливо пригрозил приятелю Иосиф. — Лучше хватай свою большую тарелку и пошли к раздаче, антисемит!

За столик они вернулись минут через десять. Оба — с полными тарелками. Заказали официантке пиво и, когда та принесла заказ, приступили к чревоугодию.

— Рекомендую начать трапезу с утки с пореем, — посоветовал Иосиф. — Потом перейдешь к крабам в кляре и мидиям. А сырую рыбу оставь напоследок.

— Почему?

— Потому что ей может не понравиться в твоем желудке, и она попросится обратно, — без излишних церемоний объяснил Кержнер. — Если хочешь, опишу подробности этого веселого процесса.

— Спасибо, как-нибудь обойдусь.

Пока Андрей набивал желудок китайской стряпней — он только сейчас понял, что не ел с самого утра, — Иосиф развлекал его рассказами об общих знакомых:

— …Так он и сгинул на этом своем Севере. А какой парень был, а? Сто двадцать кило лежа выжимал! Это тебе не хухры-мухры. Кстати, а помнишь его подругу — Настю Воронину? Так вот, она теперь в театре работает. Актриса, блин!

— Я знаю. Я на ее премьере был.

— Да ты что? А меня, стерва, не пригласила.

— Это потому что ты ее в девятом классе в стенгазете пропесочил. Она тебе до сих пор простить не может.

— Ну и хрен с ней, — фыркнул Кержнер. — Тоже мне — Сара Бернар. Скорей уж — сенбернар! — И он рассмеялся, довольный своей шуткой. — А Вовку Стрельникова помнишь? Ты еще ему в пятом классе губу разбил? Так вот, он теперь — крутой фирмач. Крутит такими деньгами, какие тебе и в страшном сне не снились.

— Мне во сне деньги не снятся, — парировал Андрей, ковыряя палочкой мидий.

— Жаль. А то бы хоть во сне посмотрел, как они выглядят, — пошутил Ося.

Потрепавшись еще минут пять на общие темы, Кержнер взял быка за рога.

— Ну ладно, — сказал он, вытирая губы салфеткой, — с сантиментами покончили. Теперь перейдем к деловому аспекту нашей встречи. Зачем звал?

— Я читал твои статьи в «Аналитике», — сказал Андрей.

— И как тебе?

Андрей пожал плечами:

— Нормально. Толково, бойко. Несколько, правда, легковесно…

— Стоп! — грозно сдвинул брови приятель. — Еще слово, и я вызову тебя на дуэль!

— Тогда не приставай с дурацкими вопросами.

— Ладно, не буду. Так на что тебе понадобился «бойкий и легковесный» журналист?

Андрей обернулся и невольно понизил голос:

— Ось, мне нужна информация о партии «Союз славян». Слыхал о такой?

— Гм… — Кержнер задумчиво почесал палочками лоб. — Я не очень подкован в этой патриотической байде. Тем более что я еврей, и мне допуск в это тему заказан. Знаю только, что партия эта не слишком большая, но очень активная. Пока что серьезного влияния на политическую жизнь Питера — а уж тем более страны — они не оказывают. Но в перспективе эти ребята видят себя одной из самых влиятельных политических сил в России.

Кержнер хлебнул китайского пива и продолжил:

— В последнее время их деятельность активизировалась. Они постоянно устраивают митинги, акции и тому подобную лабуду. То старушек с хоругвями на митинг сгонят, то студентов плакатики заставят мазать. Что-нибудь типа: «Иноземцы, руки прочь от России!» Подробностей я не знаю, но, по слухам, структура довольно мутная.

— Кто у них за главного?

— Некий Садчиков. Кирилл Антонович. Персона довольно яркая. Что-то около пятидесяти лет. Воевал в Афгане, был ранен и получил героя. Потом возглавлял разные фонды. Занимался помощью ветеранам и так далее. В последние два года возглавляет «Союз славян». Ходили слухи, что однажды он собственноручно громил торговые палатки на каком-то рынке. В газете «Послезавтра» его даже сравнивали за это с Христом. Но мне кажется, вся эта история не более чем миф. Красивый миф о сильном и честном лидере!

Поддев палочками большой кусок курятины и отправив его в рот, Кержнер продолжил:

— Кстати, Андрюх, я слышал, что эту партию финансирует сам Кожин.

— Кожин? — Андрей нахмурил лоб, стараясь припомнить, где он слышал эту фамилию. Однако не припомнил и спросил: — А это еще что за хрен с горы?

Кержнер вылупил черные глаза.

— Ну ты даешь, Эндрю! Вот уж воистину — страна не знает своих героев!

— Страна, может, и знает, а я — нет, — небрежно сказал Андрей. — Так кто он такой, этот Кожин?

— Владимир Геннадьевич Кожин — Мистер-Твистер наших дней. Банковский воротила крутого пошиба. Расстается с миллионами играючи. Но только в том случае, если они вернутся обратно в карман и приведут с собой родственников.

— Гм… — Андрей задумчиво потер пальцем нижнюю губу. — Интересно.

— Слушай, я смотрю, ты совсем отстал от жизни, — саркастически заметал Кержнер. — Небось все по девкам шляешься, а? Я помню, по молодости лет ты был тот еще ходок!

Андрей пропустил эту реплику мимо ушей. Однако Ося не угомонился.

— Ты чего такой серьезный, Дрю? Никак женился? А? Колись скорей — я угадал?

Андрей покачал головой.

— Понятно, — кивнул Кержнер. — Не женился. Что ж, бывает. Между прочим…

— Послушай, — поспешил сменить тему Андрей. — Раз ты такой грамотный, может, ты мне и про молодежное объединение «Россия для русских» расскажешь?

Ося задумался, потом покачал головой:

— Нет, что-то не припомню такого. Сейчас молодежных союзов развелось — как собак нерезаных. За всеми не уследишь. А вообще, название мне нравится. Как ты сказал? «Россия для русских»?

— Угу.

— Звучит обнадеживающе. Прямо как тундра для чукчей. Одна беда: куда ж нам, бедным евреям, деваться?

— Известно куда, — усмехнулся Андрей. — В Израиль.

— Согласен только на Биробиджан, — отрезал Кержнер и, поддев с тарелки кусок запеченного некошерного поросенка, запихал его в рот.

13

«Мне удалось кое-что разузнать. Во-первых, Костырин и его шайка почти наверняка сотрудничают с партией «Союзславян», которой руководит некий Садчиков. Идейки у них схожие. Неизвестно, правда, подчиняется ли «Россия для русских» напрямую «Союзу славян» или нет. Но это я еще узнаю.

Второе: Садчикова спонсирует банкир Кожин. Уверен, что кое-что из этих денег перепадает и Костырину с его бандой. Тогда легко объяснить, откуда у них берутся средства на митинги и акции. Структура «России для русских» мне до конца еще не ясна. Я даже не знаю, сколько членов в этом объединении. Познакомиться успел с шестерыми, не включая самого Костырина.

Стараюсь не задавать много вопросов, чтобы не вызывать подозрений. Кстати, эти ублюдки мне уже и кличку придумали. Теперь я Печальный Скинхед»! Спросил у Костырина почему? Ответил: «Потому что у тебя брови «домиком». Ты все время о чем-то грустишь и вздыхаешь. А когда не вздыхаешь, то зубами, как черт, скрипишь».

Если это действительно так — а сомневаться в этом почти не приходится, — значит, я на грани провала. Эти лысые дьяволы наблюдательней, чем я думал. Или просто я — скверный артист. В любом случае нужно быть сдержанней и тщательнее следить за своими гримасами и эмоциями.

И еще один интересный факт: оказывается, родной дядя Костырина — генерал МВД. Работает в каком-то главке. Толком ничего выяснить не удалось, но думаю, что Костырин и его банда давно бы уже парились на нарах, если бы не этот прыщ в погонах. Постараюсь побольше выяснить об этом дяде. Возможно, он как-то замешан в…»

Андрей на секунду остановился и, поколебавшись, дописал:

«…во всех этих грязных делах».

14

— Странно, — тихо проговорила Ника.

— Что? — поднял брови Андрей.

— Мы встречаемся второй раз, а у меня такое ощущение, будто я знаю тебя всю жизнь.

Андрей пожал плечами:

— Бывает. Это называется дежавю.

Они медленно шли по вечерней улице, вдыхая свежий влажный запах просыпающейся земли. Днем была оттепель — наконец-то наступила настоящая весна.

Если Марина была похожа на Клаудию Шиффер, то Нику можно было сравнить с Кейт Мосс. Правда, лицо у нее было потоньше, волосы потемнее, а глаза — карие, почти черные.

Поскольку Андрей молчал, Ника вновь заговорила:

— Хорошая погода, правда?

— Угу. Неплохая.

— А вы давно дружите с Димой?

— Давно.

Ника искоса посмотрела на Андрея и едва заметно улыбнулась:

— А правда, что вы с ним когда-то устроили заплыв в Неве?

— Да, правда.

— Из-за девушки, да?

Андрея стала утомлять болтовня Ники, и вместо ответа он лишь неопределенно кивнул. Он был раздражен из-за того, что не мог достать Из кармана фляжку и хлебнуть коньяка. Вернее, мог, но делать это в присутствии Ники было как-то стыдно.

Несколько минут они шли в молчании. Ника остановилась.

— Ну вот мы и пришли, — сказала она. — Это мой подъезд.

— Так быстро? — машинально проговорил Андрей, закуривая новую сигарету.

— Да. Я же говорила, что живу рядом. — Она помолчала, затем робко спросила: — Поднимешься ко мне?

— К тебе?

Ника кивнула:

— Да. У меня родители за границей, работают по контракту. Их не будет еще два месяца.

— Значит, ты живешь одна?

— Да. Ты поднимешься?

— В принципе, можно. Только, наверное, нужно что-то купить? Коньяк, водку?

— Не надо ничего покупать. У папы шикарный бар, хотя сам он почти не пьет.

— Ясно. Ну тогда закуски?

Ника улыбнулась и тряхнула каштановыми локонами:

— И закусок не надо. Я же говорю — все есть. Ну что, пойдем?

Андрей пожал плечами:

— Пошли.

Ника двинулась было к подъезду, но вдруг остановилась.

— Ты это так сказал… — прошептала она и закусила губу.

— Как? — не понял Андрей.

— Как будто тебе не особо хочется. Как будто я тебя заставляю.

Андрей усмехнулся:

— Глупости.

— Значит, тебе… хочется?

— Конечно!

Ника посмотрела на него из-под пушистой челки и улыбнулась:

— И не только из-за папиного бара?

— Какие глупые мысли лезут тебе в голову!

— Да, наверное. Тогда… — Она положила ладонь Андрею на плечо и посмотрела ему в глаза. — Поцелуй меня, пожалуйста. Здесь и сейчас. И тогда я пойму — нужно нам идти наверх или нет.

Андрей отбросил сигарету, обнял Нику за талию, притянул к себе и нежно поцеловал в губы.

Ника улыбнулась:

— Вот так. Теперь мы можем идти.

Двухкомнатная квартира, в которой Ника жила с родителями, была очень мило обставлена. Деревянные резные полочки, такой же резной шкаф, а на дверце — что-то вроде мозаики, изображающей пастушка со свирелью и его подружку, сидящих под сенью деревьев На берегу реки.

— Красиво, — сказал Андрей, указав на шкаф.

Ника кивнула:

— Да, очень.

— Антикварный, что ли?

— Девятнадцатый век. Папа нашел его на свалке и отремонтировал. Вот это кресло — тоже оттуда. Между прочим, подлокотники — из красного дерева.

Андрей с интересом осмотрел кресло.

— Располагайся! — с радостной улыбкой сказала Ника. — Можешь сесть на диван!

Андрей присел, слегка поерзал и с усмешкой проговорил:

— Такое ощущение, что я сижу на картине Рембрандта.

— Успокойся. Диван — самый заурядный, купленный в магазине «Итальянская мебель». К тому же довольно потертый. Ты что будешь пить?

— Я буду пить… А что у тебя есть?

— Я ведь говорю — все.

— Тогда бутылочку «Жигулевского». А лучше — две.

Ника растерянно захлопала ресницами.

— Шучу, — успокоил ее Андрей. — Давай виски или джин. И водичку не забудь.

Ника кивнула и направилась к бару. Пока она доставала бутылки и бокалы, Андрей, оглядел стены. Обои в комнате были зеленые с золотым узором. Он видел такие в Ливадийском дворце, лет пять назад, когда путешествовал с матерью по Крыму. На стенах висели картины в золоченых рамах. Все они были писаны маслом, темные, величественные и «академичные». Ника поставила на журнальный столик бутылки и бокалы, перехватила взгляд Андрея и спросила:

— Ну как тебе?

— Богато, — похвалил Андрей.

— Мой папа — большой любитель роскоши. Но на настоящую роскошь денег, конечно, нет, поэтому он создал искусную имитацию. Вот, видишь эту картину? — Ника показала на морской пейзаж.

— Ну.

— Папа специально попросил знакомого художника написать что-нибудь под Айвазовского. Оба мучились почти полгода. Один — рисовал, второй — критиковал. Но получившееся превзошло все ожидания.

— Правда?

— Да. Между прочим, один бизнесмен предлагал папе за эту картину пятнадцать тысяч долларов.

— А он?

— А он отказался. Этот художник… папин друг… умер три года назад. И картина дорога папе как память.

— Понятно, — кивнул Андрей, которого вся эта трепотня про художника и его картину нисколько не растрогала. Он взял бутылку виски, разлил напиток по бокалам, затем, не спрашивая Нику, разбавил и ее и свой виски водой. Протянул один Нике.

— Держи!

Она послушно взяла.

— За мир во всем мире, — сухо сказал Андрей, чокнулся с Никой и залпом осушил бокал.

Ника сделала глоток.

— У тебя курить-то можно? — поинтересовался Андрей. И, не дожидаясь ответа, достал из кармана сигареты. Закурив, он вдруг спросил:

— Послушай, а что ты делала в баре?

— Там, где мы познакомились? В «Серебряной вобле»?

— Ну да.

Ника пожала плечами:

— Так, ничего. Просто зашла с подружкой.

Андрей усмехнулся:

— Тебе нравятся бравые парни с бритыми затылками и со свастикой на рукаве?

Взгляд Ники стал слегка растерянным.

— Мне показалось, что они твои друзья, — тихо сказала она. — А свастику я не видела.

— А если бы увидела? Ты что, ушла бы из бара?

Ника неопределенно пожала плечами:

— Не знаю. Вообще-то я далека от политики. Я вообще ею не интересуюсь.

— Зря, — усмехнулся Андрей. — Если ты не интересуешься политикой, она заинтересуется тобой. Неужели тебя не удивили черные рубашки и бритые затылки? А эти лозунги на стенах?

— Каждый одевается, как хочет, и дружит, с кем хочет, — слегка нахмурившись, сказала Ника. — В гриль-баре «Американец» все посетители сидят в ковбойских шляпах. Ну и что? И потом, я слышала краем уха их разговоры. Они ничего не говорили о фашизме. Только о патриотизме.

— Патриотизм — последнее прибежище негодяев! — вспыльчиво сказал Андрей.

— А Бернард Шоу сказал: «Здоровая нация не ощущает своей национальности, как здоровый человек не ощущает, что у него есть кости».

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что раз сейчас так много говорят о патриотизме и национальной идее — значит, с нашей нацией не все в порядке. Она больна. А если человек болен — нужно лечить болезнь, а не замалчивать ее. — Ника откинула со лба прядь волос и, слегка покраснев, добавила: — Извини. Это мой папа любит разглагольствовать на такие темы. Вот я и понаслушалась.

Андрей яростно поиграл желваками. Ника раздражала его все больше. Он посмотрел на ее тонкую руку, перевел взгляд на длинные изящные пальцы и вдруг спросил:

— И часто вы так делаете?

— Что — «это»? — не поняла Ника.

— Шляетесь по барам и снимаете мужиков.

— Я… не понимаю…

— Брось, — нетерпеливо, дернул щекой Андрей. — Я ведь тебя насквозь вижу. Сейчас ты скажешь, что тебе не нравятся молокососы и очкастые интеллигентки. Ты любишь парней крутых, подтянутых и сильных! А бритый мужской череп — это так сексуально, что у тебя при одном его виде дыхание останавливается! Ну как, угадал я или нет?

Ника закусила губу и нахмурила брови.

— Странно, — проговорила она.

— Что странно?

— Ты показался мне хорошим парнем. Видно, я и впрямь не умею разбираться в людях.

Андрей слегка покраснел.

— Мне кажется, тебе лучше уйти, — так же тихо и спокойно сказала Ника.

— Ника, я…

— Не бойся, я не обиделась. Видно, тебе очень не везло с девушками, поэтому ты такой… озлобленный. Но это ничего. Все устроится, и ты снова будешь хорошим. Когда это случится — позвони мне.

— Я…

Ника покачала головой:

— Не надо, не говори ничего. Просто встань и уйди.

— Да, конечно.

Андрей встал и, ни слова не говоря, направился в прихожую. Ему вдруг захотелось, чтобы Ника окликнула его, попросила остаться. Но она ничего не сказала, и Андрей, проклиная себя за тупость и хамство, вышел из квартиры.

Покинув квартиру Ники, он сел на скамейку возле подъезда, достал из кармана фляжку и сделал несколько хороших глотков. Коньяк горячей волной прокатился по пищеводу. Андрей закрутил фляжку и спрятал ее в карман. На сегодня, пожалуй, хватит.

При свете фонаря он посмотрел на часы. Стрелки показывали девять тридцать. Андрей смутно припомнил, как Костырин бубнил на ухо Бутову что-то насчет «вечерней встречи». Андрей тогда не обратил внимания на этот бубнеж, а сейчас призадумался. Что это за вечерняя встреча? С кем? А может, сейчас, в этот самый момент, Костырин и впрямь с кем-то встречается? С кем-то, кто сможет приоткрыть завесу тайны над темными делишками «России для русских».

— Так какого черта я здесь сижу? — строго сказал себе Андрей. Он резко встал на ноги, и тут его слегка повело. Алкоголь, которым он накачивался весь вечер, давал о себе знать. Андрей поморщился и сказал громко, вслух: — С этим дерьмом надо завязывать!

Слева послышался какой-то шорох. Андрей быстро обернулся. Маленькая собака-дворняга стояла возле ободранного куста сирени и испуганно смотрела на Андрея. Он глянул на ее черные глаза-«бусинки», ухмыльнулся и сказал:

— Что, осуждаешь? Понимаю. Я сам себя осуждаю. — Андрей провел пальцами по лицу, словно смахивал невидимую паутину, и нахмурил брови. — Что-то во всем этом не так. Что-то я делаю неправильно. Не знаешь что?

Дворняга попятилась.

— Не знаешь, — вздохнул Андрей. — Ну ничего. Приду домой и все обдумаю. А пока… — Морщинки на его лбу расправились. — Схожу-ка я к штабу. Посмотрю, все ли там в порядке. А то вдруг забрались какие-нибудь подонки и украли портрет Сталина. Костырин этого не переживет!

Эта мысль рассмешила Андрея, он засмеялся, потом встал со скамейки и, продолжая хмыкать и усмехаться, пошел прочь со двора.

Как только за Андреем закрылась дверь, Ника протянула руку к телефону и сняла трубку. Она уже стала набирать номер, как вдруг передумала и снова положила трубку на рычаг. Некоторое время она сидела в молчании, размышляя о чем-то. Потом снова взяла трубку и набрала номер.

— Слушаю, — глухо проговорил в трубку мужской голос.

— Дима, это я, — сказала Ника. — Он только что ушел.

— Куда?

— Не знаю. Думаю, что домой.

— Хм… Домой, значит.

— Да. Он очень пьян. Он почти не стоит на ногах.

Костырин помолчал, затем спросил:

— Что он говорил?

— Ничего особенного. Говорил о том, что ненавидит «черных», и все такое.

— Как думаешь, искренне?

Ника нервно закусила губу и поплотнее прижала трубку к уху.

— Думаю, да… — тихо сказала она. И затем повторила уже более уверенным голосом: — Да, искренне. Похоже, у него к ним какие-то личные счеты.

— О чем еще он говорил?

— О том, что не любит слабаков и интеллигентиков. Что спасти Россию могут только сильные и уверенные в себе парни.

— Вот как? Что ж, отлично. Спасибо, что позвонила.

— Не за что.

— Не расслабляйся, — строго сказал Костырин. — Продолжай и дальше его прощупывать. Что-то в нем не так, хотя… Хотя я могу и ошибаться. В любом случае я рад, что мои опасения не подтвердились. Все, отбой. Отдыхай.

— Пока! — сказала Ника и положила трубку.

15

К штабу подкатил микроавтобус. Андрей увидел это еще издалека и остановился. Из микроавтобуса выбрался высокий человек. Андрей подошел поближе и спрятался за дерево. Человек сделал несколько шагов по направлению к штабу, и свет фонаря упал ему на лицо. Это был Бутов. Он открыл ключом дверь, повернулся к микроавтобусу и махнул рукой. Из него вышли еще двое. Когда они оказались под фонарем, Андрей узнал и их. Первый был Костырин, второй — Сергей Серенко. Бутов распахнул дверь, и все трое вошли в штаб.

— Интересно… — задумчиво прошептал Андрей. — Что это мы здесь делаем на ночь глядя?

Он хотел было выйти из своего укрытия и войти в «штаб» вслед за своими «братьями по оружию», но передумал. В данной ситуации полезнее будет понаблюдать.

Минуты тянулись томительно. Несмотря на наступившую весну, ночи еще были по-зимнему холодные. Андрей совсем озяб.

«Чего я жду? — с тоской подумал он. — Трое ублюдков сидят в штабе. Ну и пусть себе сидят. Может, они там в карты играют. Или любовным утехам предаются. Я-то здесь при чем? Почему я должен страдать? Если любопытно, надо просто пойти и посмотреть, что они там делают. Ну в конце-то концов не убьют же они меня! Я их «брат по оружию»! Все, иду!»

Андрей шагнул из-за дерева, и тут дверь штаба снова отворилась. Первым вышел Костырин. Он внимательно и цепко огляделся по сторонам. Андрей едва успел юркнуть за дерево. По-видимому, ничего подозрительного Костырин не заметил. Он повернулся к открытой двери и махнул рукой. Затем посторонился.

Из штаба вышли Бутов и Серенко. В руках у них были спортивные сумки, набитые чем-то громоздким и (судя по тому, как скорчились бритоголовые) тяжелым. Серенко споткнулся и брякнул сумкой о крыльцо.

— Тс-с-с, — зашипел на него Костырин, быстро оглядывая двор. — Не греми!

— Да ладно тебе, все равно никого нет, — тихо оправдывался Серенко.

— Если будешь так грохотать, будут, — заверил его Костырин.

Парни поднесли сумки к микроавтобусу и поставили их на асфальт. Бутов открыл дверцу, и они загрузили сумки в салон.

Затем вся троица вновь скрылась в штабе.

Андрей вышел из-за дерева и, стараясь передвигаться как можно тише, быстро подошел к микроавтобусу. Протянул руку, и дверца с тихим щелчком отъехала в сторону. «Ублюдки, не удосужились даже запереть», — усмехнулся Андрей. Он прислушался, но все было тихо. Тогда Андрей протянул руку и пощупал ближайшую сумку. Там и впрямь было что-то массивное и, судя по всему, железное.

Андрей снова оглянулся на дверь, затем быстро расстегнул молнию сумки. Глаза его округлились от удивления. Андрей тихо присвистнул: «Мать честная!» В сумке лежали три черных АКМ-а.

Андрей застегнул сумку и открыл другую. В ней он увидел (а скорей, нащупал, так как микроавтобус стоял в полумраке) тяжелые, пахнущие смазочным маслом пистолеты. Андрей достал один и взвесил его на ладони. Ощущать в руке смертоносную тяжесть оружия было приятно.

Со стороны приземистой каменной коробки, ведущей в подвал, послышался неясный шум, а вслед за тем и голоса. Увлеченный оружием, Андрей не сразу обратил на них внимание, а обратив, принялся запихивать пистолет обратно в спортивную сумку. Но пистолет, как назло, не запихивался. Звуки голосов приближались. Андрей что есть мочи надавил на торчащую из сумки рукоять пистолета. Раздался тихий скрежет железа. Андрей быстро застегнул сумку, но убежать уже не успел. Послышался легкий скрип, и дверь подвала стала распахиваться.

Страх придал Андрею ловкости и силы: оттолкнувшись ногой от асфальта, он быстро и беззвучно нырнул в салон микроавтобуса, едва успев притворить за собой дверцу.

Бритоголовые вышли на улицу.

— Серый, гляди под ноги, — услышал Андрей негромкий голос Костырина.

— Да гляжу я, — отозвался Серый.

Андрей нашарил в темном салоне микроавтобуса какую-то тряпку, похожую на старое одеяло, и накрылся ею с головой.

Бритоголовые подошли к микроавтобусу. Кто-то, должно быть Бутов, забрался в Салон и принялся передвигать сумки, готовя место для новых. Одна из сумок больно врезалась Андрею в бедро, он поморщился и едва удержался, чтобы не зашипеть от боли.

— Ну что там? Все поместится? — вновь подал голос Костырин.

— Да, — ответил Бутов. — Без проблем.

— Тогда забрасывай их скорее и поехали.

Пока грузили сумки, Андрей сидел в салоне ни жив ни мертв. «Лучше бы я просто вошел в штаб, — думал он, прислушиваясь к голосам бритоголовых. — Если они меня найдут сейчас, мне конец».

Прошло еще несколько минут.

— Димыч, за руль ты сядешь или как? — послышался хрипловатый голос Бутова.

— Нет, садись ты. У меня до сих пор после того удара в башке звенит. Не дай бог что-нибудь нарушу и нас остановят. Кстати, Бут, это и тебя касается. Веди осторожнее.

— Да что я, без понятия, что ли? Меня слава Шумахера по ночам не мучает.

Они уселись в машину.

— Димыч, — подал голос Серенко, — я вам там нужен буду?

— А что?

— Да мне еще реферат по лингвистике доделать надо.

— Чего? По какой, на хрен, лингвистике?

— Ну, по лингвистике. Я ж заочно учусь. В Гуманитарной академии.

Костырин и Бутов хохотнули.

— И как успехи? — насмешливо поинтересовался Костырин.

— Да нормально. Главное, чтобы бабки за обучение вовремя платил и рефераты сдавал, а на остальное им наплевать. Так как? Может, подкинете меня до метро, да я сойду?

— Нет, Серый, не сойдешь. Ты должен пройти этот путь с нами до конца. До самого конца!

Костырин сказал последнюю фразу с таким пафосом, что Бутов заржал. А Серенко огрызнулся:

— Да ну тебя с твоими приколами, Димыч. Еще сглазишь!

— Не боись, Сирота. Прорвемся! Бутов, хрен ли ты сидишь, глазами хлопаешь? Заводи мотор!

16

Доехали относительно быстро, минут за двадцать. Хотя и это время показалось Андрею вечностью. Лежа под старым одеялом, он окончательно протрезвел. И теперь корил себя за неосторожность. Что будет, если они найдут его? При их дьявольской подозрительности со здоровьем можно будет распрощаться, а то и с жизнью. А вместе с ней — и с шансом отомстить убийцам Таи. Вспомнив о ней, Андрей сунул руку за пазуху и крепко обхватил пальцами флакон с кровью. Затем по привычке зажмурил глаза (хотя под одеялом было и без того темно) и представил себе, что сжимает теплые пальцы Таи. Это помогло успокоиться.

Наконец машина остановилась.

— Нам выйти или они сами подойдут? — раздался голос Серенко.

Вместо этого Костырин достал из кармана сотовый телефон, нажал на кнопку связи и приложил его к уху.

— Мы приехали, — сказал он в трубку. — Что?… Да, втроем… Разумеется… Хорошо.

— Сейчас к нам выйдут.

— Кирилл Антонович сам выйдет? — поинтересовался Бутов.

— Сам, сам. Он все делает сам.

«Кирилл Антонович, — беззвучно прошептал за бритоголовыми Андрей. — Где-то я это имя уже слышал. Но где?»

Вскоре он услышал и самого Кирилла Антоновича. Тот открыл дверцу, поздоровался, бросил взгляд на сумки и коротко спросил:

— Здесь все?

— Да, — ответил Костырин.

— А взрыватели? — Он понизил голос. — Взрыватели не забыл?

— Говорю же — я привез все. Что я, сам себе враг, что ли?

— Хорошо. Давай, выгружаем. Подвал я уже подготовил.

— Кирилл Антонович, — снова заговорил Костырин, — в следующий раз везите эту дребедень сразу к себе. Я не хочу подставлять своих парней. Представляете, что было бы, если бы какая-нибудь крыса пронюхала про это?

— Представляю, Дима. Но иногда обстоятельства сильнее нас. Выгружайте сумки.

Андрей снова попытался вспомнить, где он мог слышать имя собеседника Костырина, и тут перед его мысленным взором нарисовалась круглая жизнерадостная. физиономия Оси Кержнера. И физиономия эта проговорила, поглощая утку с луком порей:

«Некий Садчиков. Кирилл Антонович. Персона довольно яркая. Что-то около пятидесяти лет. Воевал в Афгане, был ранен и получил Героя. Потом возглавлял разные фонды. Занимался помощью ветеранам и так далее. В последние два года возглавляет «Союз славян».

Тем временем разгрузка шла своим ходом. По всей вероятности, оружие и, как предполагал Андрей, взрывчатку переносили в подвал офиса, который занимал «Союз славян».

Пока Бутов и Серенко таскали сумки, Садчиков забрался в машину и беседовал с Костыриным. Разговаривали вполголоса и замолкали каждый раз, когда Бутов или Серенко приходили за очередной сумкой. Андрей слышал не все, но то, что он услышал, заставило его не на шутку разволноваться.

— Кирилл Антонович, вы что, и правда собираетесь пустить в ход весь этот арсенал?

— Если понадобится, то да. А тебя это смущает?

— Нет, но я хочу знать точно.

— Знать что?

— Насколько вы тверды в своих намерениях. Я ведь, если что, в стороне не останусь. Мне придется рисковать своими бойцами и собственной головой. И мне не хочется, чтобы мной и моими ребятами играли, как оловянными солдатиками. Чтобы «взрослые дяди» сделали нас крайними, а после нашей смерти продолжили распивать чай с врагом.

— Понимаю твою озабоченность, Дима. И говорю тебе честно как на духу: я своих ребят не сдаю. А ребят из «России для русских» я считаю своими. И еще, Дим: отстаивая правое дело, я готов на все.

— Даже на силовой способ решения проблемы?

— Да. Полагаю, я ответил на твой вопрос?

Костырин помолчал. Потом сказал, понизив голос:

— Помнится, вы говорили мне, что главная цель партии — не организация митингов и пикетов, не выклянчивание подачек у правительства, а захват власти. Так?

— Так. К чему ты клонишь?

— К тому, что в деле вы не так радикальны, как на словах. По мне, так давно пора показать, кто в Питере настоящий хозяин.

— Покажем. Но дай срок. Спешат только дураки, Дима. А дураки всегда проигрывают. Машут кулаками, пока их не обломают. Умный человек дожидается подходящего момента, а потом наносит один точный удар.

— Вы уверены, что не проворонили этот самый «подходящий момент»?

— Уверен. Я отслеживаю ситуацию. И я, и мои товарищи по партии. К тому же я…

Дверца скрипнула, и вслед за тем запыхавшийся голос Серенко произнес:

— Готово! Больше сумок нет.

Садчиков наклонился к уху Костырина и тихо произнес:

— Мы с тобой потом поговорим. Зайди ко мне завтра утром. Часиков в девять. Я тебе кое-что сообщу.

— Ну че, Димыч, мы едем или как? Мне еще реферат нужно на…

— Да едем, едем, — отмахнулся от Серенко Костырин. — Залазь в машину.

17

Тяжелая железная дверь гаража со скрежетом захлопнулась. Прогромыхал замок. И вслед за тем голоса Бутова и Костырина стали удаляться. Когда они стихли совсем, Андрей скинул с себя старое одеяло, пробрался к дверце машины и, нажав на скобу, потянул ее в сторону. Он боялся, что Бутов закрыл дверь на ключ, но слава богу — этого не случилось.

Темнота в гараже была почти полной. Андрей достал из кармана телефон и клацнул на кнопку. Дисплей отозвался голубоватым свечением. Полвторого ночи! Андрей представил, как сейчас, должно быть, волнуется мать, и на сердце у него стало тяжело.

Мария Леопольдовна взяла трубку сразу.

— Алло!

— Мам, это я.

— Ну слава богу! Где ты? Почему не позвонил?

— Я… — Андрей глянул в черную затхлую пустоту гаража. — Ну, в общем, я у одной девушки.

— У девушки? — Повисла пауза. — Хорошо, но позвонить-то ты мог?

— Ма, ну я не знал, сколько времени. Мы… ну, в общем, заговорились. Ну ты же знаешь, как это бывает. Я только сейчас посмотрел на часы.

Мать снова помолчала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Когда будешь дома?

— Не знаю. Может, через час, а может, только к утру подгребу.

— К утру… — эхом отозвалась мать. — Девушка-то хоть хорошая? — И сама себе ответила: — Судя по всему, не очень, раз оставляет тебя до утра.

— Да нет, ма, девушка хорошая. Это я дурак. Ты же знаешь, какой я упрямый. Меня не так-то легко выпроводить. Да мы с ней и не…

— Мне не обязательно знать подробности.

— Да, конечно. Ну ладно, ма, у меня аккумулятор садится. Пока!

И, не дожидаясь ответа, Андрей отключил громкий сигнал, опасаясь, что мать начнет перезванивать.

Пользуясь телефоном как фонариком он пробрался к приборной доске. Ключ был в замке зажигания. Андрей завел машину и включил фары. Яркий желтый свет высветил пыльную утробу гаража.

Андрей осторожно выбрался, подошел к стене, пододвинул какой-то ящик и, встав на него, принялся исследовать небольшое окошко. Если как следует поднатужиться, вылезти можно. Он тут же принялся за дело.

Домой он вернулся поздно ночью, усталый и вымотанный. Скинув туфли, он хотел на цыпочках добраться до своей комнаты, но половица предательски скрипнула у него под ногой. В маминой комнате зажегся свет.

— Черт, — прошептал он.

Мать стояла в дверях.

— Привет, мам! — весело сказал Андрей.

Мария Леопольдовна оглядела сына с ног до головы.

— Что за вид? — строго спросила она.

— Ма, на улице-то темно. Поскользнулся на ступеньке и вписался в грязь.

— Понятно. А ну-ка, дыхни!

— Пожалуйста. — Андрей дыхнул матери в лицо.

Мария Леопольдовна поморщилась и горько констатировала:

— Опять пил.

— Сухое вино. Чуть-чуть. Я ведь у девушки был, а с девушками иначе нельзя.

— Ладно, умывайся и в постель. Завтра поговорим.

Мать закрыла дверь. Вскоре скрипнули пружины кровати, и свет погас.

«Пронесло», — облегченно подумал Андрей и направился в свою комнату.

18

На следующее утро Андрей как ни в чем не бывало вошел в штаб. Было немного не по себе — вдруг он оставил в гараже какие-нибудь следы и его вычислили? Но его приняли, как всегда, радушно. Костырин оторвал взгляд от стола, где лежал какой-то сверток, над которым колдовал Бутов, и воскликнул:

— А, вот и наш Печальный Скин! Привет, Андрюх!

— Здорово.

Андрей пожал руки бритоголовым. Посмотрел на сверток. Из него торчали два темных бруска, похожих на хозяйственное мыло. Андрей кивнул на стол и спросил:

— Какие-то планы, Димыч?

— Да так, мелочовка. Тебе это будет неинтересно.

— Нет, правда, что это?

— Пластилин, — со смехом сказал Бутов. — Решили устроить курсы художественной лепки. Хотя ты у нас — интеллигенток. Тебе больше подходят курсы кройки и шитья.

Бутов, Серенко и Федчиков засмеялись. Андрей побледнел. Он уставился на Бутова и прорычал: Ржать перестань, мерин.

Лицо у того вытянулось:

— Чего?

— Я говорю — закрой рот. Или я тебе его сам закрою.

— Ни фига себе! — отозвался Бутов. — Ты на кого это тянешь, парень?

Не отводя взгляда, он стал угрожающе подниматься из-за стола.

Андрей, сверкая глазами, сделал шаг навстречу. Однако Костырин тут же заступил ему дорогу:

— Спокойно, парни! Ну-ка по углам. По углам, я сказал!

Бутов пожал плечами и сел на свое место. Костырин повернулся к Андрею:

— Ну-ка, Андрюх, выйдем.

— Пусть этот урод выходит.

— Давай-давай, к выходу, — спокойно сказал Костырин и, приобняв Андрей за плечи, слегка подтолкнул его к двери.

Андрей нехотя подчинился. Они вышли на улицу. Костырин достал пачку «Петра», предложил сигарету Андрею. Они молча закурили.

— Пойми, Эндрю, — заговорил Костырин, — ты хороший боец. Но ты новичок. Поэтому отдыхай, набирайся сил и опыта. Твое время еще придет, я тебе обещаю. А с Бутовым поаккуратней. Он пацан вспыльчивый. Может случиться так, что я не смогу тебе помочь.

— Я как-нибудь без твоей помощи обойдусь.

Костырин ухмыльнулся.

— Конечно. Конечно, обойдешься. Но пока — осади. Не время сейчас ссориться. У нас на очереди крупное дело.

— Я хочу участвовать, — угрюмо сказал Андрей.

Костырин сухо на него посмотрел и покачал головой:

— Нет. У меня все строго спланировано. И тебе в моем плане места пока что нет.

— Если ты забыл, это я, а не Бутов вынес тебя из того сраного дома, — раздраженно произнес Андрей.

Слова Бутова действительно задели его за живое. Он с детства терпеть не мог, когда кто-нибудь из дворовых пацанов называл его «маменькиным сынком». «Интеллигентик» было, немногим лучше.

Костырин уставился на Андрея змеиными холодными глазами. Потом слегка кивнул:

— Я помню. И я твой должник. Я никогда ничего не забываю, Андрюх, но я не люблю, когда мне напоминают о долге. Это унижает меня. Понимаешь, о чем я говорю?

Андрей промолчал, лишь яростно затянулся сигаретой. Костырин едва заметно усмехнулся:

— Вижу, что понимаешь. А раз понимаешь — иди домой. Дня два здесь не появляйся, понял? Это в твоих же интересах. Если что-то пойдет не так, нужно, чтобы ты был чист.

Андрей сурово сдвинул брови:

— А что, это дело… оно такое опасное?

— Любое дело опасное, Андрюх. Можно взорвать Кремль и уйти незамеченным. А можно спалиться на пустяке. Тут ведь никогда не угадаешь.

— Может, я все-таки…

Костырин мотнул головой:

— Нет. Но на следующее дело пойдем вместе. Это Я тебе обещаю. А что касается завтрашнего… Не ты это дело начинал, не тебе его и заканчивать.

— Заканчивать? — не понял Андрей.

Костырин понял, что проговорился, и недовольно нахмурился:

— Да, это продолжение одной старой истории.

Потом как-нибудь расскажу. А сейчас не приставай. Без обид?

— Без обид, — уныло согласился Андрей.

— Вот и хорошо. Топай домой. Позвонишь мне послезавтра. А до тех пор — забудь, как меня зовут.

Костырин бросил бычок в лужу, повернулся и вошел в штаб.

Глава четвертая ДЕЛО МЕРТВОГО СУДЬИ