1
Сказав Андрею, что завтрашнее дело — это «продолжение одной старой истории, Костырин сказал правду.
Не слишком-то приятно было об этом вспоминать. И тем не менее в последние месяцы Костырин вспоминал об этом деле почти каждый день.
Вся эта нехорошая история началась во время футбольного матча. Питерский клуб «Надир» играл с московским «Замоскворечьем». Дело было в выходной, поэтому Костырин и несколько его «братьев по оружию» еще с обеда накачались в «Серебряной вобле» пивом (а кое-кто и напитками покрепче). Кроме того, у одного из скинов — Свирида — пару дней назад родился сын, и вся честная компания, таким образом, пила не просыхая третий день подряд.
На матч они пришли, уверенно держась на ногах, однако в головах пьяный бред мешался с реальностью.
— Только не высовываться, — предостерегал друзей Костырин, понимая, что любой промах может привести к беде. — Свистеть и топать разрешаю. Но кувалды чтоб держали в карманах, ясно?
— Ясно, Димыч, — сказал Свирид, высокий, смуглый парень с голубыми глазами, в которых горел холодный насмешливый огонек.
— Да ты не бойся, — пьяно поддакнул ему Саня Коленников, приземистый, плотный и белобрысый. — Мы сегодня смирные. Как-никак — юбилей справляли! Свирид, сколько твоему?
— Три дня! — торжественно объявил тот.
Коленников усмехнулся:
— Во, Димыч, видал? Я же говорю — юбилей!
Во время первого тайма парни вели себя более-менее спокойно. Они пронесли на стадион несколько пластиковых бутылок пива и теперь не столько следили за тем, что происходит на поле, сколько продолжали отмечать юбилей. Первый тайм закончился с нулевым счетом. Но уже в самом начале второго нападающий «Замоскворечья»» чернокожий футболист Аль Макуб «размочил» ворота хозяев. А спустя еще десять минут он забил «Надиру» второй гол.
Болельщики забесновались.
— Ну тварь, а! — «проснулся» вдруг Свирид. — Видали, что черножопый творит?
— Точняк! — свирепо мотнул головой Саня Коленников. — Дай черным дикарям свободу, они нашим парням бошки поотрывают!
И тут Аль Макуб совершил непростительное. Он в третий раз отправил мяч в ворота питерского «Надира».
Свирид вскочил с места и присоединил свой вопль к поднявшейся над стадионом буре голосов.
Костырин остался сидеть на месте. Он не слишком-то любил футбол, но «свинство» чернокожего нападающего задело его до самой глубины души.
— Не, Димыч, ты видел, че творится, а? — сверкал глазами Свирид. — Не Питер, а Гарлем какой-то! Если так и дальше пойдет, я сына на улицу спокойно вывести не смогу!
— Точняк, Свиридыч! — горячо поддержал его Коленников. — Мочить надо черножопых! Мочить!
— Мочить их! Мочить! — поддержали скинов возмущенные и разъяренные болельщики. — Правильно пацаны говорят — мочи-ить!
Впервые в жизни скины встретили такую единодушную поддержку со стороны народа.
Лица их раскраснелись от ярости, злобы и… удовольствия. Свирид повернулся к Костырину:
— Димон, ну че мы, так и будем сидеть?
Костырин хищно прищурился:
— А что ты предлагаешь?
— Как что? Что и всегда! Пойдем и оторвем этому уроду ласты!
— Ага, — усмехнулся Костырин. — А потом менты оторвут нам яйца. Ты этого хочешь?
Физиономия Свирида страдальчески сморщилась:
— Так че теперь делать-то? Так и спустим этому уроду?
— Правда, Димыч, нельзя его так отпускать! — поддержал друга белобрысый Коленников.
Костырин подумал и сказал:
— Сначала успокоились. Ну-ка, сели на место. Оба!
Свирид и Коленников с явным неудовольствием уселись на свои места. Лица их были возбужденными от алкоголя. Свирид бросил на Костырина взгляд, в котором наряду с холодом промелькнуло и что-то вроде презрения. Костырин заметил этот взгляд и яростно скрежетнул зубами.
— Значит, так, — сухо сказал он, не обращая внимания на беснующуюся толпу. — С черножопым мы потолкуем. Но после матча. Ясно?
— Ясно, — с готовностью кивнул Коленников.
Свирид был явно недоволен отсрочкой наказания и рвался в бой, однако и он не посмел возражать Костырину.
— Ясно, ясно, — пробубнил он. — Санек, у тебя пиво еще осталось?
— Полбутылки.
— Дай тоску залить.
Коленников, не желая расставаться с пивом, отрицательно покачал головой, однако Свирид вырвал у него бутылку силой.
— Не ссы, Колено, я тебе глоток оставлю, — успокоил он «товарища по оружию» и приложился к горлышку.
Коленников обиженно захлопал ресницами, но ничего не сказал.
— Колено, — окликнул его Костырин, — у тебя, кажется, есть завязки в футбольном бизнесе?
— Есть кой-какие, — кивнул тот. — Я ж сам раньше играл. С несколькими парнями из спортшколы и сейчас общаюсь.
— Тогда кончай бузить, а лучше бери трубу и иди позвони кому следует.
— Ладно. А че спрашивать-то?
— Че спрашивать? Я тебе скажу. Слушай сюда…
Вернувшись, Коленников возбужденно заговорил:
— Короче, так, пацаны! Я все разузнал. Черножопый после матча поедет с друзьями в кабак «Лейка». Там типа латиносская музыка и все такое. Там его и можно взять тепленьким.
— Хорошо, — сказал Костырин.
— Может, еще пацанов позвать? — предложил Свирид.
Костырин подумал и покачал головой:
— Нет, не стоит. Кто-нибудь может случайно трезвонуть, и тогда пиши пропало. Сами справимся.
— Точняк, Димон, — немедленно поддержал старшого Коленников. — Я этому уроду черному сам в черепуху заряжу.
— Только до поры до времени вести себя спокойно, — приказал Костырин. — Чтобы не было никаких подозрений. Ясно?
«Братья по оружию» кивнули:
— Ясно.
2
При входе в клуб «Лейка» стояли с неприступными физиономиями дюжие охранники в темных костюмах.
— Колено, сделай рожу попроще, — быстро приказал Костырин. — А ты, Свирид, не сверкай глазами.
— Я не сверкаю.
— «Не сверкаю», — передразнил Костырин. — Только что искры не сыпятся.
На головах у трех скинов красовались бейсболки с символикой московского клуба «Замоскворечье». Они приблизились к двери. При виде их бейсболок суровые лица охранников слегка оттаяли.
— На вечеринку? — спросил парней один из охранников, тот, что постарше, седоватый.
Костырин расплылся в дружелюбной улыбке и кивнул:
— На вечеринку! Как мы сегодня ваших, питерских, отделали, а! Прямо под орех!
Лица охранников не изменились. Судя по всему, они не были ярыми болельщиками питерского «Надира».
— Особо-то не гордись, — спокойно посоветовал седой охранник. — Пригласительные ваши где?
— Пригласительные? — Костырин принялся хлопать себя по карманам. — Черт! — с досадой сказал он. — Пацаны, у кого пригласительные?
— Не знаю, — откликнулся Свирид. — Аль Макуб тебе их дал. Че, потерял, что ли?
— Да что-то найти не могу.
— Вот, блин, а! — в сердцах воскликнул Коленников. — Ну и че теперь делать? Аля Макуба ждать?
— Аль Макуб — это нападающий? — поинтересовался седой охранник.
— Ну да! — горячо кивнули скины. — Он сегодня три плюхи в ваши ворота забил!
Охранники переглянулись. Молодой спросил:
— А вы что, его друзья, что ли?
— Спрашиваешь! — с улыбкой воскликнул Костырин. — Да мы с ним почти что родственники! Я — председатель клуба его фанатов!
— Не знал, что у нас в Питере есть такой клуб, — неуверенно проговорил молодой охранник.
— В Питере? — переспросил Костырин и посмотрел на своих товарищей. Те засмеялись. — Да мы за ним из самой Москвы на перекладных добирались! Считай, что в гости к вам приехали!
Седовласый охранник вопросительно посмотрел на молодого, тот кивнул.
— Ладно, заходите. Только чтоб без эксцессов, о‘кей?
— О’кей!
Охранники посторонились, и скины вошли в клуб.
Спустя сорок минут Костырин и его сотоварищи сидели за столиком Аля Макуба и радостно рассказывали ему про клуб фанатов. Музыка играла оглушительно, и Костырину приходилось орать, чтобы быть услышанным.
Аль плохо понимал русскую речь, к тому же он был уже изрядно пьян. Однако он сообразил, что перед ним — его поклонники, и это грело душу африканца.
— Аль, ну и как тебе в России? — кричал Костырин.
— Раша? — сверкал белоснежными зубами Аль Макуб. — Гуд! Раша — ис гуд!
— Точно сказал: раша — ис гуд! — кивнул в ответ Костырин. — Слушай, пойдем, я тебя угощу!
Африканец непонимающе улыбнулся.
— Ни хрена ты по-нашему не рубишь, чурка лупоглазая, — продолжая дружелюбно улыбаться, сказал Костырин. — Я говорю — дринк! Ду ю вонт ту дринк виз ми? Френдшип!
— О, дринк! — услышал знакомое слово подвыпивший хмельной Макуб.
— Ес, дринк! — закивал Костырин. — Ай ноу бьютифал бар! Там такие герлс! — Костырин очертил руками огромные полукружья у себя перед грудью. — Во-от с такими буферами! Ду ю вонт ту гоу виз ми?
— Герлс! — вновь выхватил знакомое слово африканец и тоже прочертил у себя перед грудью полукружья, радостно при этом хохоча.
— Точно! — кивнул Костырин. — Давай, поднимай свое черную задницу и пошли к бабам! Лет-с гоу ту герлс!
Костырин явно пришелся по душе Аль Макубу. А его предложение пойти к бабам нашло в его страстном сердце горячий отклик. Он поднялся из-за стола.
— Вэар ис герл?
— Где бабы? Да тут, за углом! Близко! Клоуз! Бери клоуз! Только я друзей с собой возьму, о’кей?
— О’кей! — радостно кивнул Аль Макуб. — Дринк! Герлс!
Костырин, пошатываясь, поднялся с места (он пил с утра, и сейчас его здорово качало), и тут его взгляд упал на початую бутылку виски, стоящую на столе.
— Ван момент! — сказал он футболисту, взял со стола бутылку и, запрокинув бритую голову, хорошенько из нее отхлебнул. Костырин проделал это почти машинально, повинуясь секундному пьяному импульсу. И уже в следующую минуту здорово об этом пожалел. В голове у него помутилось, ноги ослабли. Покачавшись несколько секунд на нетвердых ногах, он тяжело рухнул на стул.
— Хей! — окликнул его Аль Макуд. — Хей, бой!
— Что с ним? — вынырнул из-под руки футболиста Коленников. — Ой-е! Слышь, Свирид, кажись, Димыч отрубился!
Свирид отвалился от барной стойки и подошел к столу.
— Как отрубился? — не понял он. Затем наклонился и крикнул на ухо Костырину: — Димыч! Димон! Вставай! — Он потряс друга за локоть. Костырин приподнял голову, тупо посмотрел на Свирида и, пробормотав что-то нечленораздельное, снова повесил голову на грудь.
— Н-да, — сказал Свирид. Затем почесал затылок, повернулся и посмотрел на африканца. Тот стоял возле столика с блаженной пьяной улыбкой на черной физиономии, явно не совсем понимая, что здесь происходит.
— Дринк! — весело сказал негр. — Дринк энд герлс!
Свирид прищурился:
— Девочек захотел, гнида?
Африканец кивнул:
— Да! Да!
— Будут тебе девочки. Пошли! — Свирид пьяно мотнул головой в сторону выхода и тут же, не дожидаясь Аль Макуба, двинулся к двери.
Чернокожий футболист поспешил за ним. Замыкал шествие Коленников. Он чувствовал себя неуютно и то и дело оглядывался на спящего за столом Костырина.
— Слышь, Свирид! — окликнул он приятеля. — Нехорошо это как-то, без Димыча!
— Сами справимся, — буркнул в ответ Свирид. Ухмыльнулся и подмигнул негру: — Да, черномазый? Справимся?
— Йес! — закивал в ответ Аль Макуб. — Дринк! Герлс!
Все трое вышли на улицу. Охранники проводили ах насмешливыми взглядами.
— Здорово нализались, — усмехнулся седой охранник.
— И не говори, — подтвердил молодой. — Интересно, куда они его повели?
— А хрен их, фанатов, знает. Их же вроде трое было, а?
— Угу. Третьего где-нибудь под столом потеряли. Слышишь, какая у них там гулянка идет?
— Угу. — Седой достал из кармана пачку «Мальборо». — Будешь курить?
— Давай.
Охранники засмолили сигареты и уже через минуту забыли и про африканца, и про двух его провожатых.
3
Троица свернула за угол. Аль Макуб шел, опустив руки в карманы джинсов и что-то весело насвистывая под нос. Время от времени он радостно восклицал: — Дринк! Герлс!
— Дринк, дринк, — с улыбкой кивал в ответ Свирид, зыркая по сторонам волчьими глазами.
Они вошли в небольшой сквер. Здесь было темно и безлюдно. Идеальное место.
— Стоп! — сказал Свирид.
Африканец остановился. На лице его по-прежнему играла улыбка. Он повертел головой, разглядывая кусты и деревья, затем весело поинтересовался:
— Вэар ис бар?
— Бар? — Свирид оскалил зубы в ухмылке. — А прямо здесь. Не видишь, что ли?
Он сунул руку в карман. Подвыпивший Макуб, все еще ни о чем не подозревая, проследил за его движением, как дети следят за жестами фокусника. Коленников незаметно зашел негру за спину, отрезая путь к отступлению. Свирид вынул руку из кармана. Раздался сухой щелчок — выскочило лезвие.
— Чего ждешь? Мочи его! — нетерпеливо и возбужденно проговорил Коленников.
— Вэар ис бар? — повторил негр.
— Вот тебе, сука, бар! — сипло рыкнул Свирид и ударил Аль Макуба ножом в живот.
Африканец вздрогнул, опустил взгляд и недоуменно уставился на свой живот и на руку Свирида. Улыбка медленно сползла с его лица. Свирид быстро вынул нож, слегка отвел руку назад для удара и снова всадил нож в живот Аль Макуба — почти в то же самое место.
— Быстрей! — хрипло шепнул Коленников. — Быстрей!
Свирид снова вынул нож и отскочил в сторону. Негр прижал ладони к животу, издал глухой протяжный стон и упал на колени..
— Добей его! — приглушенно воскликнул Коленников.
Однако Свирид не пошевелился. Кровь хлестала у негра сквозь пальцы и темным пятном заливала светлые джинсы. Аль Макуб снова застонал. Свирид сделал к нему шаг, но тут негр покачнулся, повалился ничком на траву и затих.
— Он может быть еще жив, — подрагивающим голосом сказал Коленников. — Надо его добить.
— Надо, — согласился Свирид и протянул Коленникову нож.
— Я?
— Ты. Или ты хочешь остаться в стороне?
— Я? Я не…
— Бери нож!
Коленников, испуганно глядя на Свирида, взял протянутый нож, затем подошел к лежащему в траве телу, опустился рядом с ним на колени, обхватил рукоять ножа двумя руками, размахнулся и, секунду помешкав, воткнул нож в спину Аль Макубу. Удар получился слабым, и нож вошел неглубоко. Однако Коленников вскрикнул и, мгновенно вскочив на ноги, отпрыгнул в сторону. Глаза его вылезли из орбит, он тяжело и хрипло дышал.
Свирид нагнулся, выдернул нож, вытер его об траву и спрятал в карман. Затем огляделся по сторонам и шепнул:
— Ноги!
— Погоди! — остановил его Коленников, пугливо косясь на труп. — А как же Димыч? Он ведь в баре. Мы что, оставим его там?
— Не знаю, как ты, а я иду домой, — сказал Свирид. Повернулся и, ссутулившись, быстро зашагал в сторону метро.
Коленников постоял несколько секунд, размышляя, затем повернулся и, крикнув: «Погоди, я с тобой!» — побежал за Свиридом.
4
ИЗ ГАЗЕТЫ «СТРАНА И МЫ»:
«…Всем нам памятен футбольный матч между питерским «Надиром» и московским «Замоскворечьем», во время которого замечательный форвард московского клуба Аль Макуб забил в ворота хозяев поля три гола подряд.
Даже самые ярые противники африканского футболиста признавали его исключительную одаренность. Аль Макубу было двадцать два года. Он приехал в холодную Россию из жаркой африканской страны Буркина-Фасо. По словам тренера команды «Замоскворечья» Андрея Кулагина, это был «очень талантливый футболист, который со временем мог затмить славу Марадоны и Пеле». Возможно, мог. Возможно, не мог. Этого мы уже никогда не узнаем.
После того, достопамятного для москвичей, неудачного для питерцев и рокового для самого Аль Макуба, матча футболист отправился с друзьями праздновать победу в клуб «Лейка». По словам очевидцев, там он познакомился с так называемыми фанатами «Замоскворечья», которые пригласили его продолжил» вечеринку в другом клубе. Будучи простым и доверчивым парнем, Аль Макуб принял приглашение псевдофанатов.
А два часа спустя жители близлежащего к клубу «Лейка» дома нашли труп Аль Макуба в сквере. Преступники нанесли ему два удара ножом в живот и один — в спину. Два из этих ударов были смертельными.
На родине у Аль Макуба остались жена и двое маленьких детей. По воспоминаниям друзей и знакомых, Аль Макуб был добрым, жизнерадостным парнем. Он полюбил Россию, как свою вторую родину. Ему нравились русская зима с ее снегом. Он полюбил катание на коньках, русскую баню, русскую музыку. На вопрос: «Как вы себя чувствуете в России?» — Аль Макуб неизменно отвечал: «Россия стала частью моей жизни. И если я когда-нибудь уеду из России, я буду по ней страшно тосковать».
Из России Аль Макуб не уехал, он погиб. Аль Макуб не представлял себе жизни без футбола, но футбол отчасти стал причиной ею смерти…»
ИЗ ГАЗЕТЫ «ПРАВОВЕД»:
«…Следствие проводил старший следователь городской прокуратуры юрист первого класса Антон Павлович Рамишевский. С самого начала одной из принятых им к рассмотрению версий было убийство на национальной почве. Подозреваемые в убийстве — двое молодых людей — были задержаны уже через два дня после преступления. Рамишевский досконально изучил обстоятельства и события, предшествующие убийству, собрал доказательную базу и направил в суд дело об умышленном убийстве по мотивам национальной ненависти и вражды (ст. 105 УК)…»
ИЗ ГАЗЕТЫ «МИР ЗАКОНА»:
«Дело рассматривала судья городского суда Таисия Петровна Жукова. На скамье подсудимых оказалось двое молодых людей: Двадцатилетний Артем Свиридов и девятнадцатилетний Александр Колен-ников. Свиридову дали восемь лет. Коленникову — три. После процесса мы встретились с судьей Жуковой и попросили ее ответить на несколько вопросов.
— Таисия Петровна, все мы знаем о той волне критики, которая поднялась в ваш адрес на страницах как некоторых консервативных, так и «революционных и коммунистических» изданий. Вас называли «русофобкой», «реакционеркой» и другими нелицеприятными словами. Как вы сами относитесь к этим выпадам?
— Я могла бы ответить, что никак к ним не отношусь, но это было бы неправдой. Конечно, обвинения в ненависти к русскому народу (а именно в этом контексте обо мне писали в газете «Время вперед») сильно меня огорчили. Я сама русская, я замужем за русским человеком и у меня русские дети. Но это не значит, что я должна плевать вслед человеку другой крови или креститься, как делали это наши предки, при виде чернокожего. Правда В том, что мы относим себя к цивилизованному миру, зачастую не являясь при этом цивилизованными людьми. В этом наша главная беда.
— Чем оправдывали свой поступок Свиридов и Коленников?
— Они утверждали, что напали на чернокожего футболиста из-за того, что он посмел забить голы «Надиру».
— Есть ли, на ваш взгляд, хоть какое-то оправдание их поступку? Можно ли их считать нормальными русскими парнями?
— Свиридов ударил человека ножом в живот. Два раза. А потом пошел домой и с аппетитом ел борщ, который ему приготовила жена. В моем представлении подобное равнодушие к человеческой жизни не совместимо с понятием нормы. Оно оскорбляет не только нашу душу, но и наш разум. Знаете… чем дольше я живу, тем больше мне кажется, что все мы, называющие себя людьми, не являемся представителями одного вида. Внутри нашего сообщества есть «люди», а есть «нелюди». А есть «ни то ни се». Если в животном мире разделение на виды идет по биологическим признакам, то в человеческом (и я в этом твердо уверена) — по нравственным.
— Что вы скажете о вердикте суда?
— Я рада, что суд признал их виновными в убийстве по мотивам национальной ненависти и вражды, потому что усмотрел в нападении на африканца целенаправленную акцию, а не просто бандитскую выходку болельщиков «Надира». Это типичное убийство на расовой почве. И если в Америке эпоха ку-клукс-клана закончилась, то у нас она только начинается. Но мы в силах остановить ее пришествие, если не будем смотреть на жестокость сквозь пальцы и обманывать себя громкими словами о патриотизме.
— Вы считаете, что прививать молодым людям патриотическое воспитание вредно?
— Я считаю, что не надо называть патриотическим воспитанием откровенную дурость. Дурость в смысле одурачивания молодых ребят громкими лозунгами, за которыми, по сути, не стоит ничего, кроме ксенофобии и жестокости.
— Вы всегда так резко выражаетесь?
— Политкорректность в деле борьбы со злом неуместна. Нужно взять на себя смелость называть вещи своими именами. Фашистов — фашистами, а ублюдков — ублюдками.
— Спасибо за искренний ответ.
— Спасибо за искренние вопросы».
Костырин ни на день не забывал, что двое его «собратьев по оружию» томятся в тюрьме. Он сам был отчасти виновен в этом. Если бы он в тот вечер не напился, а остался трезв и сам руководил делом, все прошло бы без сучка, без задоринки. Свиридов и Коленников оставили много следов. Отпечатки пальцев, кровь на одежде, нож, который Свирид не удосужился выбросить, — всего этого не было бы, если бы он, Дмитрий Костырин, не напился до скотского состояния. А раз так — значит, он виноват в том, что так жестоко обошлась с ними судьба. А верней, не судьба, а судья Жукова, мерзкая сучка, обожающая негров и ненавидящая русских парней.
Костырин видел Жукову пару раз по телевизору. Черноволосая, смуглая, она и сама была похожа на нерусь, хотя и утверждала обратное.
«Если в животном мире разделение на виды идет по биологическим признакам, то в человеческом — по нравственным».
Так она сказала. И Костырин был полностью согласен с этим изречением. Но добавил бы к нему от себя еще три фразы. Первая: нелюдь — это любой, кто плюет на родину, кому черные рожи недоумков дороже родных людей. Второе: нелюдь — это болезнь, и болезнь заразная. И третье: нелюдей нужно уничтожать, и чем скорей, тем лучше, чтобы они не успели заразить нормальных людей.
Костырин не был из породы болтунов и созерцателей. Раз что-то решив, он всегда претворял это в жизнь. Чего бы это ни стоило.
5
Опять мясо подорожало. Ну что ты будешь делать с этими ценами, а?! И ладно бы хоть зарплата росла пропорционально стоимости товаров, так ведь нет. Гонка длиною в жизнь, которую невозможно выиграть. Это как гнаться за молодостью — сколько усилий ни приложи, а все равно постареешь.
Таисия Петровна Жукова вышла из магазина, поставила пакеты с продуктами на крыльцо и поправила платок. Погода вроде бы налаживалась. Еще неделя-две, и наступит настоящая весна. С сухим, чистым асфальтом, теплым ветром по вечерам и радостными лицами людей, одетых в легкие куртки и свитера.
Таисия Петровна представила себе эту картину и улыбнулась. Да, весна пришла. И пусть на улицах слякоть и остатки снега, зато в воздухе носится этот ни с чем не сравнимый запах оттаявшей земли. Запах, от которого у любого горожанина щемит сердце, а душа наполняется каким-то смутным, но радостным предчувствием.
В сумочке у Таисии Петровны зазвонил телефон. Это была старая подруга Нинка Кулешова.
— Таис, ты где? — бодро осведомилась Нинка.
— Только что из магазина вышла.
— Ты на машине?
— Нет. Машина еще в мастерской. Я от самого метро ножками — топ-топ.
— Бедненькая. Как насчет того, чтобы куда-нибудь сходить сегодня вечером? Мы с девчонками собираемся.
— М-м…
— Хватит думать, Жукова! Сегодня ж пятница! Посидим в ресторанчике, поболтаем. Хоть отдохнешь от своих уголовничков.
— Да мне завтра нужно на работу заехать.
— Заедешь, никуда не денешься. От бокала вина еще никто похмельем не страдал.
— Знаю я твой бокал, — усмехнулась Таисия Петровна. — Начнется все с полусухого, а закончится банальной водкой.
— Жукова, не наговаривай на честную девушку! — возмутилась Кулешова. — В конце концов, могу я расслабиться в конце трудовой недели!
— Это твое право.
— Вот именно! Ну, так что сказать девчонкам? На тебя можно рассчитывать?
Жукова посмотрела на тяжелые пакеты, представила себе дальний путь до дома, пролегающий по грязи, лужам и талому снегу, и вздохнула:
— Давай я тебе через полчаса из дома перезвоню, ладно?
— Ладно. Но если откажешься — ты мне враг на всю жизнь. Понятно?
— Понятно.
— Чао!
Таисия Петровна убрала телефон в сумочку и со вздохом взялась за пакеты. Честно говоря, она была бы не прочь встретиться с Нинкой и девчонками. Ну девчонками их можно было назвать весьма условно. Как-никак недавно сороковник разменяли. И все же было в их редких посиделках что-то озорное и юное. Что-то похожее на то, что показывают в сериале «Секс в большом городе». Только градус болтливости и необязательности на этих вечеринках повыше.
Нинка, конечно, напьется и начнет рассказывать о своих любовных похождениях. Светка Петрова встретит эти россказни со свойственным ей скепсисом. Полинка Кожинова будет смотреть на Нинку расширившимися от восторга глазами. Полинка — смирная, затюканная мужем домохозяйка, и ее сексуальные грезы не простирались дальше какого-нибудь Хуана Антонио или Хосе Родригеса из очередного латиноамериканского сериала. Потом Полинка залпом осушит стакан вина и скажет с мрачной решимостью:
— Все, развожусь! Какого черта я должна всю жизнь торчать у этой дурацкой плиты? Об этом я, что ли, мечтала в юности?
— Правильно! — поддержит ее Нинка.
А Светка ей скажет:
— А как же дети? О них ты подумала?
Полинка задумается и кивнет:
— Да. В наше время женщине приходится выбирать — либо дети, либо жизнь.
И тут загалдят все разом. О том, что дети и есть жизнь (Светка), о том, что дети — не цветы, их поливать не надо, вырастут и сами (Нинка), о том, что дети вовсенепомехаиможносовмещать(Таисия Петровна). Потом все придут к выводу, что во всем виноваты мужики, и на этом успокоятся.
Одним словом, вечер будет отличным. И, придя домой, Таисия Петровна не будет думать о том, что она — просто стареющая, одинокая и никому не нужная женщина.
Путь до дома занял у Жуковой минут двадцать. Возле подъезда она остановилась, чтобы набрать код замка. Раздался тонкий писк, и дверь открылась. Таисия Петровна подхватила сумки и, придержав дверь ногой, вошла в подъезд.
Устало передвигая ногами, она преодолела два пролета и остановилась у лифта. Нажала на кнопку вызова и стала ждать. Конечно, она услышала, что со второго этажа кто-то спускается, но, погруженная в свои мысли, не обратила на это внимания. Обернулась она лишь тогда, когда молодой мужской голос проговорил у нее за спиной:
— Здравствуйте, Таисия Петровна!
Глянув на парней вполоборота, Жукова машинально кивнула:
— Здравствуйте!
И тут же поняла, что их лица ей абсолютно не знакомы.
— Простите, а мы с вами…
Голос Таисии Петровны осекся, когда она увидела, как один из парней поднимает руку. Черное дуло пистолета смотрело ей прямо в лицо.
— За наших парней, сука! — сказал парень и нажал на спусковой крючок.
Весна была в разгаре. Даже по вечерам дул теплый ветер, и можно было слышать звук капели. Андрей достал фляжку и сделал большой глоток. Кофе (от алкоголя Андрей отказался после истории с микроавтобусом) остыл, но был крепким и сладким.
«То, что врач прописал», — с улыбкой подумал он и спрятал фляжку в карман.
Андрей стоял возле старого пятиэтажного дома на Васильевском острове. Минут двадцать назад в первый подъезд вошли двое его «братьев по оружию» — Валерий Федчиков и Василий Бачурин. Один — высокий, бледный и абсолютно лысый (у него не было даже бровей). Второй — приземистый, толстый и несокрушимый как скала.
Андрей следил за ними от самого штаба. Он все время опасался, что парни заметят его, но они были явно чем-то озабоченны и взволнованны. Время от времени смотрели по сторонам, но так нервно и судорожно, что не увидели бы Андрея, даже если бы он стоял прямо перед ними.
С того момента, как Костырин выставил его из штаба, Андрей понял, что замышляется что-то серьезное. Настолько серьезное, что его, «неофита и ученика», предпочитают не посвящать не только в тонкости дела, но даже в его суть.
Поняв это, Андрей решил во что бы то ни стало выяснить, что задумали его бритоголовые «братья». Дело в том, что после случая с избиением корейского повара Андрея сильно мучила совесть. В тот раз он специально поднял шум, спровоцировав появление охранника. Охранник разбил голову Костырину, но это не спасло несчастного повара, которого избивал Бутов.
Спустя несколько дней Андрея узнал, что корейца увезли в больницу с сильнейшим сотрясением мозга. Андрей утешал себя тем, что все могло кончиться гораздо хуже. Однако легче ему от этого все равно не становилось.
Итак, он стоял неподалеку от пятиэтажки, скрываясь за деревом и поглядывая на подъезд, в котором скрылись Федчиков и Бачурин.
«Как знать, может, мне и удастся предотвратить что-нибудь страшное», — утешал он себя, слегка пританцовывая на месте от холода.
Вечерний двор был пуст. Только пара бездомных собак рылась в железном мусорном баке. Вот из-за угла дома появилась женщина. Она несла в руках два здоровенных пакета — должно быть, шла из магазина. Из одного торчала французская булка. Андрей посмотрел на эту булку и только тут вспомнил, что он ничего не ел с самого утра. В животе заурчало.
«Черт, надо было хотя бы хот-дог у метро купить», — с досадой подумал он.
Тем временем женщина подошла к первому подъезду, поставила пакеты на землю и набрала код. «Может, зайти за ней и погреться?» — подумал было Андрей, но тут же выбросил эту глупую мысль из головы.
Женщина зашла в подъезд. Андрей, чтобы хоть как-то скоротать время ожидания, стал вспоминать стихи, которые часто читала ему Тая. Это были японские трехстишия. Подрагивая и поводя плечами, Андрей зашептал:
Прощальные стихи
На веере хотел я написать, —
В руке сломался он.
За спиной у Андрея что-то зашуршало. Он обернулся. По асфальтовой дорожке ветер прогнал клочок бумаги. Клочок был похож на белую бабочку. Андрей припомнил еще одно трехстишие:
Бабочкой никогда
Он уж не станет… Напрасно дрожит
Червяк на осеннем ветру.
Налетевший порыв прохладного ветра заставил Андрея поежиться. Он снова достал из кармана фляжку с кофе, отхлебнул глоток и прошептал, постукивая ботинком о ботинок:
Холодный дождь без конца.
Так смотрит продрогшая обезьянка,
Будто просит соломенный плащ.
Он уже закрутил крышечку фляжки, как вдруг где-то поблизости раздался хлопок. Потом еще один. Звуки доносились со стороны дома. Вслед за тем дверь подъезда распахнулась, и на улицу вывалились (другого слова не подобрать — так стремительно это произошло) Федчиков и Бачурин. Дико оглянувшись, они повернули к выходу со двора. Андрей быстро спрятался за дерево, и оба «брата по оружию» промчались мимо, не заметив его.
Андрей почувствовал недоброе. Сердце у него забилось. Как только скины скрылись за углом, он вышел из-за своего укрытия и быстрым шагом направился к подъезду. «Я не знаю кода!» — пронеслось у него в голове. Но, подойдя к двери подъезда, он обнаружил, что на кодовом замке затерты до белизны три кнопки. Не раздумывая, он нажал на них в произвольном порядке. Замок пискнул, и дверь открылась.
Андрей влетел в подъезд и побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Пробежав два пролета, он остановился как вкопанный. Возле лифта лежала женщина Навзничь, раскинув в стороны руки. На том месте, где должно быть лицо, темнело влажное пятно. Андрея затошнило, он отвернулся и зажал рукой рот.
«Она может быть жива! Проверь!» Преодолевая ужас и тошноту, Андрей повернулся к женщине, присел рядом и, стараясь не глядеть на изуродованное выстрелами лицо, осторожно потрогал шею — так, как он видел, делают в кино. Шея была теплой, но ничего похожего на пульс Андрей не почувствовал. Женщина была мертва.
Где-то наверху загудел лифт. Андрей подскочил на месте, повернулся и бросился вон из подъезда.
6
Часом позже он сидел в «Серебряной вобле» и накачивался пивом. Пальцы у него все еще слегка подрагивали, но в целом он успокоился. Взял себя в руки (отчасти и благодаря пиву). В его возбужденном пережитыми волнениями мозгу все время всплывала жуткая сцена — Тая, лежащая на снегу. Руки ее были раскинуты в стороны, как у летящей птицы, а вместо лица… вместо лица было кровавое месиво, как у той женщины в подъезде.
Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Андрей стал прислушиваться к бубнящему над барной стойкой телевизору. На экране дымилась машина и бегали какие-то люди в желтых куртках. А закадровый голос, комментируя ситуацию, взволнованно говорил:
«…Имя следователя Рамишевского было известно питерцам главным образом из-за нашумевшего в прошлом году «дела скинхедов». Тогда, благодаря усилиям Антона Рамишевского, на скамью подсудимых сели двое молодчиков, убивших африканского футболиста».
Зрелище горящей машины на экране сменилось физиономией дородного человека в форменной фуражке. Явно это был какой-то важный милицейский чин.
— Как вы думаете, убийство Рамишевского могло быть как-то связано с процессом над скинхедами? — затараторил журналист.
Чин нахмурился:
— Вряд ли.
— Какой силы был взрыв?
— По предварительным подсчетам, сила взрыва была равна примерно пятистам граммам в тротиловом эквиваленте. Вы сами видите, что осталось от машины.
— От нее практически ничего не осталось.
— Вот именно.
— У вас уже есть какие-нибудь версии?
— Разумеется. Но, как вы сами понимаете, я оставлю этот вопрос без комментариев. Могу лишь добавить, что…
Что хотел добавить милицейский чин, Андрей так и не узнал. Бармен взял в руки пульт и переключил канал. На экране запрыгали гламурные барышни в мини-юбках.
Ах, как намучилась я с тобой,
Моя попытка номер пять!
Андрей зажал уши ладонями и тихо застонал. Он понял, что за «пластилин» лежал на столе перед Бутовым и Костыриным и почему Костырин выставил его из штаба. В голове у него зазвучал ровный, монотонный голос Костырина:
«Не ты это дело начинал, не тебе его и заканчивать. Это продолжение одной старой истории…»
Так вот что это была за история!
Кто-то тронул Андрея за плечо. Он вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял Серенко. Заурядное лицо, заурядная фигура. Такой затеряется в любой толпе, отойдя от тебя на два шага.
— Привет, Андрюх! Ты чего такой смурной? Пива, что ли, перебрал?
Серенко выглядел бодрым и довольным. Ровный ежик волос, чисто выбритые щеки, белая рубашка под кожаной косухой. Вид у него был прямо-таки праздничный.
— А ты чего сияешь? — усмехнулся «брату по оружию» Андрей. — Червонец в лотерею выиграл?
— Сам ты червонец. Ты что, последние новости не слышал?
— Нет. А что?
— Да ничего, — пожал плечами Серенко. — Завтра услышишь. Дай пивка хлебнуть!
Серенко взял со стойки бара кружку и отхлебнул. Андрей смотрел на его пухловатую, как у Чичикова, физиономию и еле сдерживался, чтоб не поморщиться от омерзения. Серенко крякнул от удовольствия и вытер с губ пену.
— Холодненькое! Ништяк!
Андрей посмотрел на экран телевизора, где на смену гламурным девам пришел двухметровый детина с сипловатым голосом и фальшивыми седыми прядями. Смотреть на его телодвижения было противно до тошноты. «Вот кого бы я смог убить, не поморщившись», — подумал вдруг Андрей и сам испугался собственных мыслей. Он повернулся к Серенко:
— Слышь, Серый?
— Чего?
— А ты когда-нибудь на настоящее дело ходил?
Серенко недоуменно захлопал глазами:
— На настоящее?
— Ну да, — кивнул Андрей. — Ну, чтобы не просто по кумполу черномазому настучать, а… Ну, в общем, избавиться от черной заразы. Стереть ее с лица земли.
Серенко замялся.
— Понимаю, — кивнул Андрей. — Тебя на настоящие дела тоже не берут. Ты тоже еще «зеленый». Как и я.
— Я «зеленый»? — возмутился Серенко. — Ты гонишь! Да я в союзе уже полтора года!
— Полтора года, а ни на одном серьезном деле не был, — задумчиво произнес Андрей, глядя в кружку. — Надеюсь, меня так не опрокинут?
Серенко чуть не задохнулся от возмущения.
— Да я… Да я с Димычем несколько раз на дело ходил!
Андрей небрежно усмехнулся:
— Знаю я твое дело. Апельсины у «хачей» на рынке давил. Или арбузы колол.
Возмущение на лице Серенко сменилось злостью. Он посмотрел на Андрея исподлобья и яростно прошипел:
— Ты не гони, молодой. Я…
Серенко замолчал и молчал несколько секунд, видимо, прикидывая, стоит ему рассказать новичку свою историю или нет? И, как часто происходит в таких случаях, бахвальство взяло верх над осторожностью. Серенко напустил на себя солидный вид и сказал, понизив голос:
— Слыхал, в прошлом месяце вьетнамку завалили?
Андрей почувствовал, как у него оцепенело лицо и вспотели ладони. Он приложил все усилия, чтобы не выдать себя. Разжал губы в усмешке и выдавил:
— Ну.
Серенко оглянулся, потом наклонился к самому лицу Андрея и тихо проговорил:
— Я там был.
— Да ну? — нервно дернув щекой, усомнился Андрей. — Заливаешь небось?
— Сукой буду! Со мной еще Димон и Бутов были. Но я первый ее заметил.
— Ты заметил, а Бутов пометил, — с нервным смешком сказал Андрей. — А ты, наверно, все время в стороне стоял, от фонаря ладошками закрывался?
Серенко побледнел от злости.
— Слышь, молодой, ты не гони так. А то ведь я и обидеться могу.
Андрей весело посмотрел на него и примирительно улыбнулся:
— Да ладно тебе, Серый. Кстати, хочешь пивка? Я угощаю.
Андрей окликнул бармена и показал ему два пальца. Тот кивнул и подставил под бочонок две чистые кружки. Пиво забулькало об стеклянное дно.
Вскоре Серенко сдувал пену со своей кружки.
— А ты молодец, — с улыбкой сказал он. — Я всегда Костырину говорил: Андрюха — наш человек.
— Беру пример с тебя. Так что там с вьетнамкой? Кто ее пришиб? Ты?
Серенко нахмурился.
— Да как тебе сказать…
— Скажи, как есть.
— Ну если как есть, то я терпеть не могу пачкать руки кровью. Не в смысле, что я такой жалостливый, а просто… Ну, в общем, это у меня на физиологическом уровне. А Димыч, он не щепетильный.
Серенко погрузил губы в кружку и принялся сосать пиво, да так усердно, что у него зашевелились уши.
— Так это он ее добил? — тихо спросил Андрей.
Серенко, не отрывая физиономии от кружки, кивнул:
— Угу. — Потом оторвался от пива, причмокнул губами, как вампир, и добавил: — Прямо в глотку ей нож всадил. Да так ловко, что даже кровью не испачкался. Вот что значит крутой, да? Я бы так не смог… Ну, то есть, смог бы, но… Эй, ты куда?
— Пойду отолью, — бросил через плечо Андрей.
— Давай. Возвращайся только.
— Обязательно.
На улице Андрей первым делом закурил. Постоял так немного, попыхивая сигаретой и пуская дым. Потом положил ладонь на грудь — аккурат в том месте, где висел флакон с кровью Таи, и сказал:
— Скоро, Тая. Теперь уже скоро.
7
Костырин сразу заметил темную фигуру, стоявшую под деревом, в глубине двора. И сразу, еще до того, как Андрей его окликнул, понял, что фигура эта поджидает его. Красный уголек окурка описал в воздухе дугу и упал в лужу.
— Костырин!
Голос Андрея был негромким, но твердым и холодным, как железо. Костырин удивился — он еще никогда не слышал, чтобы Черкасов говорил таким голосом. «Кажется, наш мальчик превратился в мужчину», — насмешливо подумал он.
Костырин подошел к Андрею.
— Привет, брат. Ты что здесь делаешь?
— Тебя поджидаю, — глухо, как из-под земли, отозвался Андрей.
Костырин осклабил зубы в усмешке:
— Что, соскучился?
— Угу.
— Бывает. Сядем, покурим?
— Давай.
Они подошли к черной деревянной скамейке и сели. Достали сигареты. Закуривая, Костырин покосился на Андрея:
— Опять куришь иноземную отраву? Между прочим, патриотизм проявляется в мелочах. В том, что носишь, что ешь, что куришь и пьешь.
Андрей промолчал. Костырин сплюнул, посмотрел на хмурое, черное небо и сказал:
— Слушай, что там у вас с Никой?
— Ничего, — эхом отозвался Андрей.
Костырин осуждающе качнул головой.
— Обижается она на тебя. Говорит, не заходишь. Скажи честно, ты ей уже впарил?
Андрей и на этот раз не отозвался. Он молча курил, глядя прямо перед собой, в какую-то пустоту.
Костырин усмехнулся.
— Молчишь. Да, я забыл, ты же у нас «интеллигентик». Так тебя, кажется, Бутов обозвал? Ты к бабам с подходцами подкатываешь, стихи им читаешь. Ну а я парень простой. Я своей давно уже вставил. И, между прочим, не раз.
Костырин хохотнул, но, видя, что Андрей не разделяет его игривой веселости, заткнулся. Несколько секунд они курили молча.
— Слушай, Андрюх, — снова заговорил Костырин и как-то странно посмотрел на Андрея, — а может, зря я тебя тогда не утопил?
Андрей молчал.
— Честно тебе скажу — непонятный ты какой-то, — продолжил Костырин. — Вроде хороший парень, но несет от тебя чем-то… Какими-то мыслишками тайными. Я ведь, Андрюх, не птенец желторотый, я давно насобачился врагов по запаху определять.
— И как, определил?
— Это ты мне скажи. Враг ты мне или друг? — Поскольку Андрей и на этот раз ничего не ответил, Костырин сказал, едко усмехнувшись: — Бутову ты сразу не понравился. Конечно, он — полено, но. полено — это бывшее дерево. А дерево, оно знаешь чем чует?
— Чем? — равнодушно спросил Андрей.
Костырин поднял палец и назидательно произнес:
— Корнями. И ветками. Ему вообще мозги не нужны.
— У полена нет ни корней, ни веток, ни мозгов, — сказал Андрей.
Костырин холодно засмеялся:
— Правильно. Поэтому мне и нужен был ты. Ты умеешь соображать, умеешь чувствовать. Я думал, что мы подружимся, но, кажется, я ошибался. — Костырин снова посмотрел на небо и зевнул. Повернулся к Андрею: — Так что будем делать, брат?
Андрей повернул голову и встретил его взгляд. Глаза его лихорадочно блестели, и Костырину это было неприятно. Что-то в этом взгляде было новое, необычное и страшноватое. Андрей странно улыбнулся и сказал:
— Помнишь ту ночь на Неве?
— Наш заплыв? — поднял брови Костырин.
Андрей кивнул:
— Да.
— Хочешь повторить?
Андрей, продолжая странно улыбаться, покачал головой:
— Не совсем.
Костырин нахмурил лоб и сухо сказал:
— Что-то я тебя не понимаю.
Андрей сунул руку в карман куртки, и Костырин инстинктивно насторожился. Черкасов медленно достал что-то из кармана и показал Костырину. Это был нож с белой костяной ручкой.
— Оп-па! — усмехнулся Костырин. — Вижу, кое-чему ты у меня научился. И на хрен ты его достал?
— Подумай, — просто сказал Андрей.
Костырин вгляделся в его лицо.
— Так-так, — тихо проговорил он. — Кажется, я начинаю понимать. Хочешь устроить что-то вроде того заплыва?
— Угадал. Только тогда наши шансы были неравными.
— Неужели ты думаешь, они сейчас равные? Дурак. Ты когда-нибудь втыкал нож в живую плоть? Нет. А я втыкал, и не раз. Не думаю, что тебе бы это понравилось. Ты слишком слаб. Ты просто…
— Заткнись, — тихо оборвал его Андрей. — Ты и дальше будешь болтать или достанешь свой нож?
Костырин пожал плечами:
— Ладно. Скажи хоть, за что ты меня так ненавидишь?
Андрей не ответил.
— Ясно, — кивнул Костырин. — Ну ладно. Как будем биться? До первой крови, или пока кто-нибудь не свалится?
— Пока ты не сдохнешь, — медленно и четко произнес Андрей.
Костырин открыл рот от изумления. Потом заставил себя улыбнуться:
— Ого! Громкое заявление. Чтобы так сказать, нужно очень сильно верить в себя. Или — быть смертником.
Костырин шевельнул рукой, Андрей быстро вскочил со скамьи и отпрыгнул в сторону.
— О-го-го! — засмеялся Костырин. — Нельзя быть таким нервным.
В руке у него блестел нож. Андрей был уверен, что помедли он еще хоть секунду, и этот нож вошел бы в его тело.
— Пойдем к гаражам, — сказал Андрей. — Там нас не увидят.
— Ты прав.
Костырин встал, и они оба двинулись к гаражам, держась друг от друга на расстоянии нескольких шагов и не упуская друг друга из поля зрения.
— Ну вот. Здесь мы можем… — начал было Андрей, но не успел договорить.
Черное облако метнулось в его сторону. Краем глаза Андрей успел заметить тускло блеснувшее лезвие и отклонился в сторону, машинально выставив для защиты руку. В то же мгновение его левую ладонь что-то больно обожгло. Отскочив, Андрей тут же развернулся к врагу, и как раз вовремя, чтобы отклониться от следующего выпада. Костырин был проворен, как черт. Еще пару раз лезвие его ножа мелькнуло перед лицом Андрея, едва не оцарапав ему щеку. Андрей увернулся и попробовал достать противника снизу. Однако ему это не удалось.
Наконец оба противника отпрыгнули в стороны и остановились, тяжело дыша и сверля друг друга глазами.
— А ты молодец, — хрипло проговорил Костырин. — Я даже не ожидал…
— То ли еще будет, — выпалил Андрей.
— Ну держись!
И Костырин снова бросился на Андрея. От сильного толчка Андрей отлетел к дереву и так больно стукнулся об ствол затылком, что у него на мгновение потемнело в глазах. Однако, понимая, что стоять на месте нельзя, он тут же сделал шаг в сторону, тряхнул головой и выставил перед собой руку. В то же мгновение пронзила ужасная мысль: его рука была пуста! Пальцы не чувствовали рукояти ножа!
В глазах у него прояснилось, и он увидел Костырина. Тот стоял в шаге от Андрея и усмехался. В тусклом свете фонаря поблескивал белый ряд зубов.
Андрей бросил быстрый взгляд себе под ноги в надежде, что нож лежит на земле, но его не было. Послышался хриплый смешок.
— Потерял? — весело проговорил Костырин. Внезапно лицо его словно бы выцвело и оцепенело. — Ну все, сука, теперь молись, — медленно произнес он и шагнул к Андрею.
Черкасов поднял кулаки к груди и приготовился дорого продать свою жизнь. Но тут произошло что-то необъяснимое. Костырин вдруг споткнулся и стал медленно заваливаться набок, как будто на него навалилась невидимая цементная плита.
— Что… такое… — с усилием и изумлением выговорил он.
Но в это мгновение вторая невидимая плита упала на первую, и, не выдержав их веса, Костырин свалился на землю. Он попробовал встать, загребая рукой жидкую грязь, но рука его соскользнула, и он Снова упал.
Андрей постоял немного, пытаясь понять, что же произошло. Затем медленно, с опаской подошел к распростертому на земле Костырину. Тот лежал на правом боку. На груди у него что-то белело. Андрей пригляделся и понял, что это — белая костяная рукоять ножа.
В тот вечер Андрей долго бродил по темным улицам, не зная, куда ему пойти. Нож он оставил там, на месте убийства. Оставил с перепугу, и теперь не решался за ним вернуться. Наверняка Костырина уже нашли. Наверняка там уже работают оперативники и следователи. И наверняка с белоснежной рукояти ножа уже сняли отпечатки пальцев. Его пальцев.
«Что будет с матерью? — думал Андрей. — Что с ней будет?»
Его мучила еще одна мысль.
Костырин был мертв. Он лежал в грязи, неподвижный и жалкий, как куча старого тряпья. Но дело было не закончено. По земле еще бродили два демона — Бутов и Серенко. И они должны были отправиться туда, куда отправился Костырин. В ад.
Андрей купил в киоске бутылку какого-то крепкого дрянного пойла и принялся тут же его пить, останавливаясь лишь затем, чтобы перевести дух. Тело его отяжелело, но голове стало легче. Мысли стали легкими, почта невесомыми, губы сами собой растянулись в улыбку.
— Эй, алкоголик! — со смехом окликнула Андрея продавщица. — Ты не лопнул? Закусить не хочешь?
Андрей отбросил бутылку в сторону, повернулся и побрел прочь от киоска — в темноту улицы. Под ногами чавкала мокрая грязь. С веток деревьев, на которые натыкался Андрей, на него сыпалась дождевая влага. Она попадала Андрею за шиворот, и он ежился. Он все шел и шел, сам не зная куда. Андрей не знал, сколько прошло времени…
И вот он стоял перед дубовой дверью и жал на кнопку звонка. Он понятия не имел, как пришел сюда и что это за дверь. Ноги сами привели.
За дверью зашелестели легкие шаги.
— Кто там? — спросил звонкий голос.
— Это я… Андрей.
Щелкнул замок, и дверь открылась.
— Ты?
Андрей кивнул:
— Да. Можно войти?
— Входи.
Андрей перешагнул порог и отключился.
8
Гога отошел назад и полюбовался на готовое «произведение». На стене была нарисована борьба древних ящеров. Здоровенный тиранозавр сжал огромными, усыпанными зубами челюстями тонкую длинную шею бронтозавра. Картина получилась устрашающая.
— Ну, разве я не гений? — спросил сам себя Гога и сам же себе ответил: — Гений!
Он сложил флакончики с краской в рюкзак, закинул его на спину и зашагал к метро, насвистывая под нос песенку группы «Раммштайн», жутко собой довольный.
В последние дни Николаич здорово хвалил его работы. Не то чтобы хвалил, но говорил постоянно:
— Гога, наконец-то ты стал писать что-то приемлемое! Твои работы стали выделяться!
Выделяться! Вот так-то вот! «Это значит, что у меня есть собственный, неповторимый стиль! Как у Леонардо или Караваджо!» — сказал себе Гога и хихикнул от радости и наплыва положительных чувств.
У бордюра лежала пустая пивная бутылка. Гога слегка разбежался и вдарил по ней ботинком. Бутылка прогромыхала по асфальту метров десять и остановилась.
— И удар у меня хороший, — похвалил себя Гога. — И сам я парень не промах!
Он засмеялся и двинулся дальше. Поравнявшись с бутылкой, Гога остановился и занес ногу для еще одного удара.
— Эй, толстяк! — окликнул его негромкий голос.
Гога опустил ногу и завертел головой. Возле бетонного забора стоял долговязый лысый парень.
— А? — спросил Гога. — Чего?
Парень разжал губы и громко спросил:
— Это твоя бутылка?
— А что такое?
— Подбери.
— Чего-о?
Парень «отклеился» от забора и стал медленно надвигаться на Гогу. Тот инстинктивно отступил назад.
— Подбери бутылку. Нехорошо мусорить, — спокойно повторил парень.
Лицо у него было бледное, а над глазами не было даже намека на брови, только розоватые, как у младенца, надбровные дуги.
Гога ткнулся спиной в стену дома и остановился.
— Тебе че надо-то? — спросил он приближающегося парня.
— Ты что, тупой?
— Я? — открыл рот Гога.
— Ты, ты.
Парень остановился возле Гоги и принялся сверлить его серыми глазами. Лицо у него было страшное, и глаза тоже страшные. Гога сглотнул и спросил, стараясь говорить уверенно и спокойно:
— Тебе что, докопаться не к кому?
Вместо ответа бледнолицый улыбнулся и спросил:
— Ты Андрея Черкасова знаешь?
— Ну.
— Где он?
Гога хмыкнул:
— Ну ты спросил. Откуда же мне знать? Я с ним не сплю.
— Ты давно его видел?
— Давно. Неделю назад.
Парень сощурил глаза:
— И с тех пор вы не встречались?
— Нет, — мотнул головой Гога.
— Ладно. — Незнакомец перестал сверлить Гогу глазами и опустил взгляд вниз. — Бутылку-то поднимешь? — небрежно и лениво спросил он.
— Бутылку? Слушай, ну че ты привязался, а?
Парень пожал плечами:
— Ладно. Не хочешь — не надо. Тогда я подниму.
Лысый нагнулся и поднял бутылку. Затем улыбнулся Гоге и резко, наотмашь ударил его бутылкой по голове.
Гога рухнул на асфальт как подкошенный.
— Это тебе за Димона, толстяк, — сказал незнакомец. Хлюпнул носом, набирая в рот побольше слюны и, усмехнувшись, смачно плюнул Гоге на грудь.
Герыч стоял у бетонной заводской стены и задумчиво смотрел на силуэт рабочего, который он только что нарисовал. Рабочий больше походил на солиста рок-группы, чем на классического пролетария, каким его знали Маркс и Энгельс. Огромный мужик с гневно выкаченными глазами и коричневой мускулистой шеей. В руках — отбойный молоток, похожий (чего уж греха таить) на гитару.
— Фуфло, — вынес Герыч себе вердикт и снова взялся за баллончик с краской.
Через пару минут отбойный молоток слегка изменил очертания, а физиономия рабочего стала менее свирепой, но более мужественной. Теперь он был похож на крутого парня из американских вестернов. Не хватало только широкополой шляпы и шестизарядного кольта в руке.
Гера снова осмотрел «шедевр», и на этот раз его вердикт был более снисходительным:
— В принципе, годится.
За спиной у Герыча затопали чьи-то тяжелые башмаки. Он обернулся и посмотрел на приближающихся парней, сурово нахмурив брови. Герыч терпеть не мог, чтобы ему мешали, поэтому для работы выбирал самые безлюдные места из того списка, который давал ему Николаич. Парни приближались к нему ленивой походочкой. Один ковырял зубочисткой в зубах, второй жевал резинку. Подойдя к Герычу, они остановились. Тот отметил, что оба парня были лысыми, и от этого факта ему стало не по себе.
— Это ты намалевал? — спросил один из парней, тот, что жевал резинку, и кивнул на стену.
— Допустим, — уклончиво ответил Герыч.
— Ты — граффитист, да?
— Что-то вроде того. А что?
— А Черкасова знаешь?
— Встречался, — вновь уклонился от прямого ответа Герыч.
— Увидишь его в ближайшее время? Нам ему вес-точку передать нужно.
Герыч покрутил головой:
— Нет, пацаны, не увижу. Я его уже месяц не видел. Да и телефона его не знаю.
— А это кто у тебя нарисован? — спросил второй «лысик» и кивнул на стену.
— Это рабочий.
— На друга моего похож. Может, слышал — Димон Костырин?
Герыч никогда не слышал этого имени, но для проформы сделал вид, что задумался, и лишь затем ответил:
— Не, пацаны, не слышал.
— Точно?
— Точно.
Лысые переглянулись.
— Жаль, — сказал один из них и выплюнул изо рта зубочистку.
— Почему? — насторожился Герыч.
— Тогда бы ты знал, из-за кого тебе яйца отрезали.
Ужасающий смысл этих слов еще не дошел до сознания Герыча, а сильная рука лысого парня уже сдавила ему горло. Пальцы у парня были такие сильные, что показались Герычу железными. Он услышал, как в руке у второго незнакомца щелкнул нож. А затем и увидел его — длинный, узкий, посверкивающий. Парень двинулся к Герычу, которым в этот момент овладел какой-то злой демон.
— А-а! — отчаянно заорал он и что есть мочи вдарил ботинком «душителя» по голени.
Парень зашипел от боли и слегка ослабил хватку. Герыч, дернувшись всем телом, вырвал шею из его железных пальцев. И снова пнул его. На этот раз удар пришелся парню по той части тела, которой молодчики собирались лишить самого Герыча. Парень взвыл и согнулся пополам, схватившись руками за пах.
Герыч повернулся ко второму и, прежде чем тот успел поднять нож, выпустил ему в физиономию струю красной краски, флакон с которой все это время сжимал в руке.
— Твою мать! — матюкнулся парень, выронил нож и стал тереть пальцами ослепленные глаза.
Герыч подхватил рюкзак, повернулся и со всех ног понесся по пустынной улице, как перепуганный заяц. Так быстро он не бегал никогда в жизни.