Петербургское дело — страница 6 из 6

1

Капитан Петров работал в питерском утро столько, сколько себя помнил. По крайней мере, ему так казалось. Так или иначе, но другой жизни он себе просто не представлял.

Субъекта, сидящего на скамейке с бутылкой пива в руке, капитан Петров тоже знал столько, сколько себя помнил. Казалось, приди он сюда в любое время дня и ночи, в любое время года и в любую погоду, а этот субъект все так же будет сидеть на скамейке, щуриться на солнышко (если оно есть) и пить дешевое пиво.

Выглядел субъект неважно. Потертая куртка, затертые почти до дыр джинсы. Рубашка, которую следовало выстирать еще две недели назад (а лучше сразу выбросить на помойку). Плюс впавшие щеки, покрытые густой сизой щетиной. Однако держался он с достоинством, высоко подняв голову и поглядывая на капитана как бы сверху вниз (несмотря на то что в действительности он смотрел на Петрова снизу вверх).

— Будешь курить? — спросил его капитан, доставая из кармана пачку «Винстона».

— Курить — здоровье губить, — немедленно откликнулся субъект. И тут же протянул руку: — Давай!

— А как же насчет здоровья? — усмехнулся Петров.

Субъект махнул рукой:

— Насчет моего здоровья не волнуйся. Я его еще пару лет назад пропил. Так что нонеча мне терять нечего. Кроме, разумеется, собственных цепей.

— Если бы у тебя были цепи, Сомов, ты бы их давно в приемный пункт металла отнес, — резонно возразил Петров.

Морщинистое лицо приобрело меланхолично-задумчивое выражение.

— Эх, товарищ капитан… — грустно проговорил он. — Мало вас в вашей ментовской дрючат в плане совершенствования разума. Не понимаете вы поэтических метафор. Не удивлюсь, если и слово «гипербола» вам незнакомо!

— Угомонись, умник. А то сигарету не получишь.

Капитан протянул субъекту сигарету, и тот взял ее грязными пальцами. Оба не спеша закурили.

— Слыхал про войну между скинами и графферами? — спросил капитан Петров.

Субъект кивнул:

— Слышать-то слышал. Но не вслушивался. Меня это не касается, я дядя старый. Пусть малолетки промеж собой сами разбираются.

— Сами, говоришь? — Петров ухмыльнулся. — Хм. А ведь вам из-за этой борьбы тоже здорово достается. Рейды, шмоны, обыски…

— Ну достается, — нехотя признал Сомов. — Так нам ведь вообще от жизни достается. Оплеухой больше, оплеухой меньше — а жизнь как воняла дерьмом, там и воняет. Да и затихла она, говорят, эта война. Я сдыхал, что уж дня три пацаны друг друга не трогают.

— Это временное перемирие, — веско сказал капитан.

— Да?

— Да, — кивнул Петров и тут же, без перехода, спросил: — Тебе деньги-то нужны?

— Глупый вопрос, капитан. Деньги нужны каждому человеческому индивиду для осуществления своего разумного предназначения.

— Ну, ты загнул!

— Я загнул, а ты разогнешь. Работа у тебя такая.

— Работа, говоришь?

Капитан Петров пристально и как-то загадочно посмотрел на субъекта. Тот немного занервничал.

— Я в том смысле, капитан, что суровый фатум реализует жизненные парадигмы каждого отдельно взятого индивида. Ты, кажется, говорил что-то о деньгах? Или мне послышалось? Если да, то можешь спокойно продолжать свой монолог, дискуссий с моей стороны больше не будет. Могу я узнать, о какой сумме идет речь?

— Ну раз дискуссий не будет… Даю тебе двести рублей и…

Белесые брови субъекта взлетели вверх.

— Това-арищ капитан, — протянул он. — Да я больше на бутылках заработаю. Причем без всяческого риска своему полноценному человеческому существованию. Накиньте соточку, не обеднеете.

— Хватит клянчить, Сомов, — строго сказал Петров. — Триста и ни копейкой больше.

Субъект затянулся сигаретой и выдохнул вместе с дымом:

— Вижу, мои шансы на безбедное существование растут. А что, если я скажу четыреста?

— Я скажу, что ты болван, и не заплачу ни копейки.

— В таком случае я оставлю свое частное партикулярное мнение при себе. Триста так триста.

— Вот и молодец, — кивнул капитан Петров. — В общем, так, Сомов. Война между пацанами идет из-за одного паренька, зовут его Андрей Черкасов. Вот его фото.

Капитан показал субъекту снимок. Тот с любопытством взглянул.

— Живет он вон в том доме, — продолжил капитан, показывая на многоэтажку. — Он пропал несколько недель назад. Если ты его увидишь — здесь или в каком-нибудь другом месте, позвони мне. И если твой Андрей окажется настоящим Андреем, я тебе заплачу оговоренную сумму.

— Плюс премиальные.

— Что-о? — Капитан Петров усмехнулся и покачал головой. — Ну ты совсем обнаглел.

— Как хотите, — пожал плечами Сомов. — А только я его здесь уже видел. И не далее, как час тому назад.

Лицо капитана Петрова вытянулось.

— Как видел?

— Как все — глазами. Он тут вот, за каруселью ошивался. Как будто выслеживал кого. Долго выслеживал, окурков столько набросал, что мне на неделю хватит.

— А потом?

— А потом ушел. Не дождался, видно.

Субъект посмотрел на встревоженное лицо капитана и вновь забеспокоился. Что, если капитан передумает платить? Объект наблюдения ведь упущен!

— Только он ведь снова придет, этот ваш Черкасов, — быстро добавил Сомов.

Капитан недоверчиво прищурился:

— Ты откуда знаешь?

— Из логики. Знаешь, что такое логика? Это вещь, которой я обладаю в совершенстве и с которой ты знаком лишь шапочно.

— Сомов, не хами.

— Я и не хамлю. Я констатирую факт. Раз он не дождался того, кого ждал, значит, вернется обязательно. Вот тут-то я его и накрою и преподнесу вам на блюдечке с голубой каемочкой. За четыреста…

— Сомов!

— За триста пятьдесят рупий.

— А не жирно тебе будет? — поинтересовался капитан.

— А вам этот парень очень нужен, или так, для отговорки? — ответил Сомов вопросом на вопрос.

Капитан Петров ненадолго задумался и затем махнул рукой:

— Черт с тобой. Получишь свои триста пятьдесят.

— Вот это уже другой разговор! — ощерил щербатые зубы Сомов. — Сразу видно не мальчика, но мужа. Скрепим наш договор рукопожатием?

Капитан Петров протянул Сомову руку. Тот с жаром ее пожал. Затем насмешливо посмотрел на капитана и уточнил:

— Кровью скреплять будем?

— Чего?

— Договор.

— Чего-о?

— Ну нет так нет. Я вам и так верю. Ну, будьте здоровы! — Сомов отсалютовал капитану бутылкой с остатками пива.

2

Бабуля сжалась под холодным взглядом Турецкого, но дара речи, слава боту, не потеряла:

— Трое их было, — бубнила она. — Ага. И все, как один, лысые. Помню, я еще подумала: никак из военкомата?

— Почему же из военкомата? — не понял Турецкий.

— Так ведь лысые! Думала, эти… как их… призывники! С профессором попрощаться приехали.

Александр Борисович вставил в рот сигарету и закурил. Старуха глядела на него, затаив дыхание, словно наблюдала за каким-то таинственным, непостижимым ритуалом.

— Что? — спросил Турецкий, перехватил ее взгляд.

— Ничего, товарищ следователь. Просто лицо у вас такое…

— Какое?

— Зна-чи-тельное, — сказала старуха.

Александр Борисович улыбнулся, и лицо его от этой улыбки оттаяло. Что, видимо, несказанно обрадовало старуху, поскольку она затараторила с новой силой:

— Ну вот, значит. Сперва-то они калитку подергали. А калитка закрыта. Тогда один через забор перемахнул и калитку ту открыл. Здоровый такой был детина. Под два метра ростом. Но бледненький очень. Голова как череп. Даже бровей не видать было. Ага.

— Значит, бледный и безбровый. Так и запишем. А остальные?

— Остальные-то? — Бабуля наморщила сухой, морщинистый лоб и пожала плечами: — Остальные обычные. Один толстый и приземистый. Другой… А вот про другого вообще ничего сказать не могу. Обычный он был. Всего и делов, что лысый.

— Толстый, говорите?

— Да. И усики у него еще такие были — полосочкой.

— Ясно, — кивнул Турецкий. — Запишем и это. Значит, прошли они во двор. И что дальше?

— А дальше, сынок, я уже не видела. Слышала только, как стекло дзынькнуло. И вроде как матюкнулся кто-то. Ну а потом… началось. Шум, грохот.

— Милицию почему не вызвали? — строго спросил Александр Борисович.

Глазки у бабули виновато забегали.

— Так ведь у нас тут часто шумят. Ага. То напьется кто-нибудь, то еще что. Вот третьего числа Ванька Косой из армии вернулся, так у них во дворе три дня кричали и грохотали. Салюты даже пускали! Ага. Если кажный раз милицию вызывать, то никаких милицейских машин не напасешься! Гражданин следователь… — Бабуля понизила голос почти до шепота. — …А что, правду говорят, что профессора нашего топором зарубили?

Турецкий поморщился и сказал:

— Рассказывайте дальше.

Старуха разочарованно вздохнула.

— Дальше? А дальше выскочили они за околицу и в машину свою залезли. Мотор завели и укатили. Вот и вся история.

— Какая была машина?

— Да нешто я знаю? Автобусик такой маленький. Белый. Или… не белый?

— Товарищ следователь, не все она вам рассказала, — произнес хрипатый голос у Турецкого за спиной.

Александр Борисович обернулся и увидел перед собой старика, мужа разговорчивой бабули.

— Что? — спросил Турецкий.

— А то. Про шустрого она вам сказать забыла.

— Не забыла, а просто очередь до него еще не дошла! — сердито возразила старуха.

— Что за шустрый? — быстро спросил Турецкий.

Старик открыл было рот, но ответить не успел, бабуля вновь перехватила у него инициативу:

— А вот как только грохот у профессора в доме начался, так сразу паренек из ограды выскочил. Выскочил и к развалинам понесся. Прямо как заяц! Прыткий такой!

Турецкий грозно нахмурился:

— А вот с этого места давайте поподробнее.

В машине было душно, и Александр Борисович открыл окно.

— Сань, ты что, в могилу меня хочешь свести? — возмутился Грязнов. — Я ведь неделю как из больницы.

— Ах да. Прости.

Александр Борисович досадливо крякнул и снова закрыл окно. Сыщики продолжили разговор.

— Стало быть, профессора убили бритоголовые, — задумчиво произнес Грязнов. — А заяц…

— А заяц — это Андрей Черкасов, — закончил за него Турецкий. — Тот самый Печальный Скинхед. Опоздали мы, Слава. Теперь ищи-свищи ветра в поле. Меня вот что интересует: как они его вычислили?

— Как всегда. Стукнул кто-то. Кто-то из тех, кому Черкасов доверял.

— Гм… — Турецкий поскреб пальцами подбородок, который давно уже нуждался в хорошей бритве. — Значит, шерстить нужно среди самых близких друзей. Есть у меня один такой на примете. Семен Кондаков. Говорят, они с Черкасовым в университете были не разлей вода. Кстати, я с ним уже беседовал.

— И как?

Александр Борисович пожал плечами:

— Темный парень. Говорит спокойно, но глаза бегают, как у рецидивиста на очной ставке.

Грязнов хмыкнул:

— Так, может, у него просто проблемы с глазами? Косоглазие там или еще что?

— Может быть, — усмехнулся в ответ Турецкий. Он вынул изо рта окурок и вдавил его в переполненную пепельницу. — Сегодня же это узнаю. И если косоглазие здесь ни при чем, у меня к господину Кондакову есть пара хороших вопросов. Ты со мной поедешь?

— Нет. Мне и с агентурой моей работы хватает.

— Как там, кстати? Все схвачено?

Грязнов озабоченно нахмурился:

— Опера напрягли восемнадцать агентов по всему городу. Но информации пока ноль. Черкасова засекли возле отчего дома. Стоял, курил, выжидал. Видимо, пришел повидать мать.

— Повидал?

— Вроде нет.

— Значит, еще появится. Черкасов парень интеллигентный и в матери души не чает. — Турецкий потянулся открыть окно, но вспомнил о просьбе Грязнова и оставил ручку в покое. — Попомни мое слово, обязательно засветится.

— Не знаю, не знаю… — с сомнением произнес Грязнов.

Александр Борисович повернулся к коллеге и, весело усмехнувшись, предложил:

— Спорим?

— На что?

— На бутылку беленькой.

Глаза Грязнова лукаво заблестели.

— Раньше ты меньше чем на коньяк не спорил. Что случилось? Патриотом стал?

— Угу. С кем поведешься, от того и наберешься. Шучу, конечно. На самом деле, от коньяка башка по утрам болеть стала. Видимо, возраст берет свое.

— А от водки, значит, не бо-бо?

Турецкий покрутил головой:

— У, у. Водка — продукт кристально чистый. От нее только на хавчик по утрам пробивает. Голова не болит, душу не мутит, а вот утроба насытиться не может.

— Мне бы твои проблемы, — вздохнул Грязнов. — Ладно. Водку я тоже пью.

— В таком случае по рукам?

— По рукам.

3

Георгию Щеглову, а в просторечье Герычу, было двадцать два года. Он никогда нигде не работал. Но вовсе не из-за того, что был лентяем, а просто потому, что судьба благоволила ему. Да-да, благоволила! Именно так Герыч расценивал тот простой факт, что всегда — сколько себя помнил — занимался лишь тем, что ему нравилось. Когда Герыч нуждался в деньгах, он просто брал в руки карандаш или кисть и начинал рисовать.

Еще в девятом классе он перерисовал всех одноклассников. Просто так, для удовольствия. И не его вина, что портреты пришлись одноклассникам по душе, и они рассчитались с Герычем за портреты «черным налом». Рисовал он всегда быстро, терпеть не мог корпеть неделями над холстом. В тот раз он получил (именно так — получил, а не «заработал»!) за неделю больше, чем его мать зарабатывала за месяц.

С тех пор Герычу везло всегда. В институте его привлекли к рисованию плакатов. Конечно же с ним не расплачивались деньгами, но Герыч всегда знал, что зачет он сдаст с первого раза, да и экзамен не завалит. С ним расплачивались «духовной натурой» — так он сам это называл.

Когда денег понадобилось много (нужно было модно одеваться, водить девушек в рестораны и ночные клубы ну и так далее), откуда ни возьмись появился Николаич и предложил ему заняться искусством граффити. Это дело сразу же пришлось Герычу по душе. Но на этот раз за удовольствие порисовать ему платили живые деньги! Да такие, какие ему до сих пор даже не снились!

Таким образом, Георгий Щеглов чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. Но, как говорится, ничто не вечно на земле, особенно человеческое счастье. Когда началась вся эта история с Андреем Черкасовым, Герыч не принял ее всерьез. Ну да, у Андрея погибла подружка. Ну и что? А вот Герыч за неделю до этой трагедии расстался со своей подружкой. Она просто позвонила ему и сказала: «Мне с тобой было хорошо, но больше мы встречаться не будем. Ты меня утомил. Прощай». И положила трубку. И что? Вешаться теперь, что ли?

Главное-то осталось: краски и возможность рисовать. Да и странной они были парой — Андрей и Тая. Настолько странной, что Герыч еще в первые дни их знакомства уже почувствовал — добром этот роман не кончится. Да все это чувствовали! А теперь вдруг стали прятать от Андрея глаза и мужественно молчать в его присутствии. Вместо того чтобы отвлечь друга от беды, показать ему, что жизнь-то продолжается!

Вот из-за такого гнусного поведения все и случилось. Андрей зациклился на своей беде и постепенно, не без помощи родньдх и близких, превратился в психопата.

И ладно бы только сам Андрей из-за этого пострадал. Так ведь нет! Пострадало дело! Именно из-за черкасовского психоза бритоголовые проходу не давали художникам. Именно из-за этого сам Герыч, вместо того чтобы разрисовывать стены, сидел сейчас дома и в пятый раз пересматривал какой-то дурацкий сериал.

И тем не менее Герыч продолжал считать Андрея своим другом. Пусть непутевым, пусть съехавшим с катушек — но все же другом. И когда Андрей позвонил ему и попросил помочь, Герыч, не раздумывая, согласился. Дело в том, что в плане дружбы у Георгия Щеглова был настоящий пунктик: он считал, что дружба — это святое. В его иерархии ценностей дружба стояла на третьем месте после любви к матери и любви к родине. Герыч бы не слишком сильно расстроился, если бы кто-нибудь упрекнул его в том, что он плохой ученик, неважный родственник или непостоянный любовник. Но если бы кто-нибудь сказал Герычу, что он плохой друг — расстройству и негодованию Герыча не было бы границ.

Буквы. Все дело в буквах. Часто люди даже не смотрят на рисунок, они выхватывают взглядом лишь буквы. Все остальное для них — просто фон. Герыч уже пять минут бился над шрифтом. По идее, он должен был использовать готический шрифт. На бумаге этот шрифт смотрелся уместно, но когда Герыч стал переносить его на стену, этот чертов шрифт никак не хотел укладываться в композицию. Он просто противоречил замыслу рисунка, портил его интонацию. Будь на его месте Гога, он бы плюнул на все эти нюансы и давно бы закончил работу. Но, во-первых, Гога лежал в больнице с гематомой мозга. А во-вторых, Герычу никогда не нравился стиль Гоги. Его тошнило от той вычурной аляповатости, которую Гога называл граффити. Ни стиля, ни интонации, ни ритма!

Об этом (или примерно об этом) думал Герыч, когда его окликнул высокий пожилой незнакомец.

— Эй, парень! Слышишь, к тебе обращаюсь!

Голос у незнакомца был зычный и властный. Такой голос нельзя не услышать, даже когда он просто шепчет. Герыч обернулся, посмотрел на пожилого (высокий, широкоплечий, с седоватыми висками и нагло прищуренными глазами) и презрительно процедил:

— Ну? Чего вам?

— Тебе помочь? — странно спросил незнакомец.

Герыч даже подумал, что осЛышался.

— Чего? Чего? — спросил он, не стирая с лица презрительную гримасу.

— Я говорю: ты так стараешься, что мне тебя жалко стало. Может, я тебе фон раскрашу? У меня в школе по рисованию пятерка была.

Фон раскрасит! Ну и наглец. Герыч оглядел рослую фигуру незнакомца сочувственным взглядом, фыркнул и надменно произнес:

— Иди-ка ты своей дорогой, дядя.

Но дядя и не думал уходить. Вместо этого он достал из кармана удостоверение, раскрыл его и сунул в лицо Герычу.

— Александр Борисович Турецкий, — представился он. И совсем уж глумливо добавил: — Прошу любить и жаловать.

Герыч прищурился на удостоверение. Буковки были мелкие, а пластиковая обложка бликовала на солнце. По мере того как Герыч разбирал эти мелкие буковки, лицо у него становилось все растерянней и растерянней.

— Из Генпрокуратуры? — наконец пролепетал он. — А что я сделал?

— Надеюсь, ничего плохого, — весело сказал Турецкий. — Мы можем поговорить?

— Да, но… Я сейчас немного занят.

— Ничего, я подожду. — Александр Борисович окинул взглядом рисунок Герыча и сказал: — А красиво у вас это выходит! Ярко, энергично, как у экспрессионистов. Вот только буквы все портят. Готический шрифт здесь не совсем уместен.

— А вы что, художник? — ревностно спросил Герыч. Ему было неприятно, что какой-то безмозглый следователь видит все под таким же углом зрения, что и он.

— Скорее, критик, — ответил Турецкий. — Мне постоянно приходится иметь дело, с «художниками». Вот только в галереях их картины не выставляются.

— А где выставляются? — машинально спросил Герыч.

— Да много где. В криминальных газетах, в учебниках по судебной экспертизе… Кстати, ты давай работай, у меня времени в обрез.

Герыч насупился и бросил флакон в рюкзак.

— Что-то мне расхотелось, — пробурчал он.

— Выходит, я испортил великий шедевр? Ай-яй-яй. Никогда себе этого не прощу. Представляю, что было бы, если б какой-нибудь следователь заявился к Леонардо да Винчи и помешал ему писать Мону Лизу. Не знаю, как Леонардо, а человечество бы от этого много потеряло.

— Черт! Скины! — завопил вдруг Герыч и, вылупив глаза, ткнул пальцем в сторону глухого переулка за спиной у Турецкого.

Александр Борисович быстро оглянулся. Переулок, однако, был пуст.

— Где скины-то? — спросил, он, поворачиваясь, и тут же, еще не договорив фразу, понял свой просчет.

Герыч несся по улице, как вихрь. Рюкзак бил его по спине и, казалось, подгонял — быстрее, быстрее, быстрее.

— Черт бы тебя побрал, парень! — выругался Турецкий и припустил вслед за художником.

Герыч слыл хорошим бегуном. По крайней мере, в недавней схватке со скинами ноги буквально спасли ему жизнь. Александр Борисович бегуном не был. Ни хорошим, ни плохим. Но чувство долга придало ему сил. К тому же у Турецкого, в отличие от его молодого соперника, за спиной не было рюкзака с красками. Он бежал налегке (если, конечно, не брать в расчет груз прожитых лет, который в последнее время все больше и больше тяготил «важняка»).

Итак, они бежали. Герыч — впереди, подобно богу Гермесу, обутому в крылатые сандалии. Турецкий — сзади, подобно знаменитой черепахе, которая не столько бежала, сколько ползла, но которую по непонятной причине никак не мог обогнать Ахилл.

«Только бы не развалиться», — думал, хрипя и обливаясь потом, Александр Борисович. И еще: «Все! К черту! С завтрашнего дня бросаю курить!»

О чем думал Герыч, нам неизвестно, однако, пробежав стометровку, он вдруг споткнулся о кирпич, валяющийся на дороге, и, пластом рухнув на асфальт, еще метра два проехал на животе, обдирая до дыр куртку и колени джинсов.

Нагнав распростертого на асфальте противника, Турецкий поставил ногу ему на поясницу. Затем, болезненно сморщившись и схватившись рукой за правый бок, хрипло проговорил:

— Ну все, приятель. Аллее!

4

Герыч слабо застонал, и при звуках этого немощного стона в душе у Александра Борисовича внезапно проснулась задремавшая на время кросса совесть.

— Ох, черт! Прости!

Он наклонился к поверженному противнику и помог ему подняться на ноги.

— Пойдем-ка сядем, марафонец.

— Куда?

— Да вот хоть сюда, на ящик.

Они сели на ящик. Турецкий достал из кармана сигареты, но, секунду поколебавшись, убрал их обратно. Потом повернулся к Герычу и, все еще тяжело дыша, сказал:

— Никогда так больше не делай.

Граффер нагловато усмехнулся:

— Почему?

— Потому что это невежливо. И потом, я мог заработать инфаркт.

— Нечего тогда было гнаться.

— Незачем было убегать.

Мужчины посмотрели друг на друга и заухмылялись с таким выражением, как будто ничего смешнее в жизни не видели.

— Вам повезло, что я споткнулся, — сказал Герыч.

— Согласен. И тем не менее я тебя поймал. Итак, начнем разговор. И начнем мы его с самого главного, пока ты снова не удрал.

— Попробуйте.

— Твоему другу, Андрею Черкасову, угрожает беда.

— Не понимаю, о ком вы говорите.

— Н-да, — задумчиво протянул Турецкий. — Я считал, что ты ему действительно друг. А ты, я вижу, только о себе печешься.

Герыч вспыхнул.

— Что за бред! Когда это я о себе пекся?

— Ты боишься, что у тебя будут неприятности из-за Андрея, поэтому не хочешь о нем говорить. А между тем речь идет о его жизни. Но ты, вместо того чтобы помочь Андрею, сидишь тут, поджав хвост от страха за собственную шкуру, и…

— Бред! Мне плевать на себя! Я об Андрее забочусь! Если я скажу вам, где он, вы тут же его…

Герыч осекся и, испуганно выпучив глаза, закрыл рот ладонью. Но было поздно^Он проговорился.

— Может быть, я и ошибаюсь, — сказал Турецкий, словно не заметив его оговорки. — Может быть, ты и вправду хороший друг. В таком случае слушай внимательно: я знаю, что вы боитесь питерскую милицию. И догадываюсь о причинах этого страха. Но я приехал сюда из Москвы. Можешь считать, что у меня нет никакой личной заинтересованности в этом деле. — Александр Борисович вздохнул и добавил: — За исключением тревоги за жизнь Андрея. Если его убьют, я буду упрекать в этом прежде всего самого себя. Понимаешь?

Герыч недоверчиво посмотрел на Турецкого.

— На словах все гладко выходит, а на деле… — Внезапно взгляд его «прояснился». — Постойте… Подождите… Так вы тот самый Турецкий из Москвы?

Александр Борисович спокойно кивнул, словно эта загадочная реплика нисколько его не удивила:

— Да, я тот самый. Андрей уже знает обо мне?

— Ему про вас говорил профессор.

— Киренко?

— Да.

— Понятно. — Турецкий, чтобы заполнить паузу (гнать коней было опасно, парень мог снова замкнуться), достал-таки из кармана сигареты. Затем не спеша закурил.

— А вы с, каким заданием в Питер приехали? — спросил Герыч.

— Моя задача — борьба с молодежным экстремизмом в Санкт-Петербурге, — соврал Турецкий. — Можешь считать меня эмиссаром.

— Значит, вы сюда приехали бороться со скинами?

Александр Борисович кивнул:

— Угу.

— И как успехи?

— Успехи есть, — сухо и уверенно ответил Турецкий. — Я бы хоть сейчас прошелся по Питеру большим сачком и заковал в кандалы бритоголовых. Но мне не хватает доказательной базы. Мне не хватает тех сведений, которыми владеет Андрей.

Герыч все еще раздумывал. Турецкий продолжал давить:

— Если у меня не будет веских улик, этих негодяев отпустят на следующий же день после того, как я их задержу. И тогда они просто рассмеются мне в лицо. Но если я добуду улики — им никакие адвокаты не помогут. Уж это ты мне поверь. Тогда уже смеяться будем мы с вами.

Александр Борисович специально употребил этот оборот — «мы с вами». И не пожалел об этом. Лицо Герыча стало заметно мягче, он уже смотрел на Турецкого не таким отчужденным и недоверчивым взглядом.

— Возможно, я могу вам помочь. Я могу узнать… могу попробовать узнать, где сейчас Андрей.

Александр Борисович сурово качнул головой:

— Медлить нельзя. Итак уже упущено слишком много времени. Люди гибнут.

— Но скины уже несколько дней не нападают, — неуверенно возразил Герыч.

— Пока. Мне удалось договориться с их руководителями, но долго это продолжаться не может. Они не успокоятся, пока не поймают и не убьют Андрея. И это не только месть. Скины боятся, что я доберусь до него первым. И тогда им конец. — Александр Борисович затянулся сигаретой, выпустил лохматое облако дыма, пристально посмотрел на граффера сквозь дымную пелену и веско сказал:

— Думай, Георгий. Сейчас все зависит от тебя. И только от тебя.

Еще минута прошла в тишине. Долгая, томительная минута.

— Хорошо, — проговорил Герыч. — Я решил. Я приведу вас к Андрею.

— Отлично. Идем немедленно!

Турецкий вскочил со скамейки.

5

Настя Колманович, двоюродная сестра Андрея, несколько минут стояла перед зеркалом и разглядывала свое лицо. Лишь вдоволь наглядевшись, она соизволила наконец скинуть туфельки и пройти на кухню, где Мария Леопольдовна уже готовила для нее кофе. Судя по довольному выражению Настиного лица, она осталась вполне удовлетворена осмотром.

На кухне пахло кофе и пирожками. Настя с удовольствием втянула трепетными, тонкими ноздрями этот аромат, улыбнулась и спросила:

— Теть Маш, а когда Андрей вернется?

Мария Леопольдовна стояла к Насте спиной, поэтому девушка не увидела, как цепенело ее лицо.

— Скоро, — тихо проговорила Мария Леопольдовна. — Уже скоро.

— Как у него дела? Получил первый приз?

— Первый приз? — Женщина обернулась и удивленно посмотрела на Настю.

— Ну да, — кивнула та. — Он ведь на конкурс художников-графферов уехал. Или… нет?

— Ах, да, — так же тихо сказала Мария Леопольдовна. Кивнула и выдавила из себя улыбку: — Конечно, на конкурс.

— Долго у них что-то конкурс длится, — недовольно нахмурилась Настя. — Не понимаю, чего там раскрашивать, в этой Ялте? Горы, что ли?

— Не знаю, Настенька. Не знаю.

Мария Леопольдовна поставила на стол две чашки кофе. Настя отметила про себя, что за последние дни тетя здорово сдала. Лицо ее, и до того довольно худое, осунулось еще больше. Морщины избороздили лоб и щеки. А взгляд у тети Маши стал какой-то потерянный. Словно она забыла, зачем живет на свете. Да и с волосами был непорядок: седоватые локоны выбились из прически и торчали во все стороны.

— Теть Маш, а вы случайно не болеете?

— А что? — слабо улыбнулась Мария Леопольдовна. — Я так плохо выгляжу?

— Нет, но… — Настя пожала плечами. — Вам надо побольше бывать на свежем воздухе.

— Не знаю, Настенька, поможет ли.

— Конечно, поможет! На свежем воздухе кровь насыщается кислородом, и кислород через кровь питает кожу. Я про это в «Космо» читала. Неужели Андрей вам не рассказывал? Он ведь у нас такой начитанный!

Настя усмехнулась, ожидая улыбки и от тети Маши. Однако та вдруг погрустнела. Она устало опустилась на стул, взяла чашку обеими руками и стала пить кофе маленькими глоточками.

— Вы прямо как маленький ребенок пьете, — засмеялась Настя. — Ой, кто это?

Из прихожей донеслись мелодичные переливы дверного звонка.

— Кажется, к вам гости, теть Маш?

— Кажется, да.

— Хотите, я сбегаю открою?

— Если тебе не сложно, Настенька.

Настя поставила чашку и упруго поднялась со стула. В движениях ее стройного, гибкого тела было что-то кошачье.

В прихожей было темно, но свет Настя решила не включать. Она повернула ручку замка и открыла дверь. На пороге стоял молодой человек в модной куртке и стильном берете. Не сказать, чтобы красавец, но и далеко не урод. Настя приосанилась и выпятила вперед роскошную грудь.

— Вам кого?

Молодой человек улыбнулся, прищурив серые глаза:

— Здравствуйте! Мне бы Марию Леопольдовну. Она здесь?

— Да. Проходите.

— Ой, а я не один, — весело сказал сероглазый. Он посмотрел куда-то вбок и качнул головой в сторону двери. Появились еще два парня. Эти были пострашнее первого, да и одеты похуже. Оба в дурацких бейсболках. Один бледный, худой и длинный. Второй, наоборот, приземистый и толстенький, с дурацкими тонкими усиками, которые совершенно не шли к его щекастой физиономии. Бледный ей совершенно не понравился. Во-первых, он держал во рту спичку и вальяжно ее пожевывал, что было верхом пошлости. Во-вторых, он таким сальным и наглым взглядом окинул аппетитную фигуру Насти, что ее слегка покоробило.

— А вы…

— Мы друзья Андрея, — сказал сероглазый пана стул, взяла чашку обеими руками и стала пить кофе маленькими глоточками.

— Вы прямо как маленький ребенок пьете, — засмеялась Настя. — Ой, кто это?

Из прихожей донеслись мелодичные переливы дверного звонка.

— Кажется, к вам гости, теть Маш?

— Кажется, да.

— Хотите, я сбегаю открою?

— Если тебе не сложно, Настенька.

Настя поставила чашку и упруго поднялась со стула. В движениях ее стройного, гибкого тела было что-то кошачье.

В прихожей было темно, но свет Настя решила не включать. Она повернула ручку замка и открыла дверь. На пороге стоял молодой человек в модной куртке и стильном берете. Не сказать, чтобы красавец, но и далеко не урод. Настя приосанилась и выпятила вперед роскошную грудь.

— Вам кого?

Молодой человек улыбнулся, прищурив серые глаза:

— Здравствуйте! Мне бы Марию Леопольдовну. Она здесь?

— Да. Проходите.

— Ой, а я не один, — весело сказал сероглазый. Он посмотрел куда-то вбок и качнул головой в сторону двери. Появились еще два парня. Эти были пострашнее первого, да и одеты похуже. Оба в дурацких бейсболках. Один бледный, худой и длинный. Второй, наоборот, приземистый и толстенький, с дурацкими тонкими усиками, которые совершенно не шли к его щекастой физиономии. Бледный ей совершенно не понравился. Во-первых, он держал во рту спичку и вальяжно ее пожевывал, что было верхом пошлости. Во-вторых, он таким сальным и наглым взглядом окинул аппетитную фигуру Насти, что ее слегка покоробило.

— А вы…

— Мы друзья Андрея, — сказал сероглазый парень. — Художники. Вот приехали из Ялты и сразу к вам. С весточкой от Андрея!

— Ну проходите, — сказала Настя и посторонилась, пропуская молодых людей в прихожую.

— Настена, кто там? — крикнула из кухни Мария Леопольдовна.

— Друзья Андрея! Из Ялты! — ответила Настя и затем обратилась к парням: — Разувайтесь здесь. Тапочек на всех не хватит, но здесь теплые полы. Проходите на кухню.

— А мы вас не стесним? — спросил сероглазый парень, весело глядя на Настю.

Глаза у него определенно были красивые. Да и сам молодой человек был ничего. Его немного портил рот — он был узкий, тонкогубый и длинный. Но даже в этом был определенный шарм.

Настя улыбнулась парню и Собралась сказать в ответ что-нибудь остроумное, но тут он стянул с головы берет, и она обомлела. Парень был лысый. То есть совершенно! Но еще больше она обомлела, когда два других парня тоже сняли свои бейсболки. В прихожей стало на две лысины больше!

— Это что? — сказала Настя и кивнула на лысины. — Так нынче модно?

— А то! — ухмыльнулся толстощекий с усиками. — Все художники так нынче ходят!

— Что-то я не замечала. Ну ладно, проходите.

Сероглазый и толстый прошли на кухню, а бледный замешкался в прихожей.

При виде молодых людей Мария Леопольдовна вскочила со стула и прижала руки к груди.

— С Андреем что-нибудь случилось? — воскликнула она взволнованным голосом.

Сероглазый улыбнулся и покачал головой:

— Нет. Пока. Нам надо срочно с ним поговорить. Это вопрос жизни и смерти.

— Но… разве вы не от него?

— Мы не виделись несколько дней. Так уж получилось. Наши пути разошлись.

Мария Леопольдовна опустила взгляд и вдруг вздрогнула. На руке у толстяка она увидела бледную татуировку. Это был лиловый крест с загнутыми краями. Почти как фашистская свастика, только изгибы более плавные. Толстяк проследил за взглядом женщины и небрежно спрятал руку в карман. Мария Леопольдовна медленно подняла глаза. Лицо ее стало еще бледнее, темные глаза широко распахнулись.

— Так это вы… — тихо проговорила она. — Так это из-за вас он прячется?

Толстяк достал из кармана руку и ощерился:

— Догадливая старуха! Да, Димон?

— Заткнись, болван, — недовольно поморщился сероглазый.

Однако было поздно. И Мария Леопольдовна, и Настя с ужасом смотрели на руку толстяка. Но напугала их не лиловая татуировка, а нож, который толстяк сжимал в жирных пальцах.

— Что ж, тем лучше, — смягчился неожиданно сероглазый. — Теперь можно расставить все точки над «и». Дело в том, Мария Леопольдовна, что ваш сын, ваш Андрей, задолжал нам большую сумму денег. Мы давали ему отсрочку, но срок ее истек. Мы не хотим ему зла, но нам необходимо с ним поговорить. Деньги были не наши, и теперь его долг повесят на нас.

— Деньги… — рассеянно пробормотала Мария Леопольдовна. — Какие деньги? За что?

— Карточный долг, — деловито сказал толстяк. — А карточный долг — святой!

Вдруг Настя, до сих пор молча стоявшая у дверного косяка, вскинула руки и гневно крикнула:

— Крутые нашлись, да? Покруче вас друзья найдутся! Вы не знаете, с кем имеете дело, уроды поганые!

Сероглазый повернулся к ней, смерил ее холодным взглядом и сухо произнес:

— Успокойся, девочка. Или будет плохо.

— Это тебе будет плохо, шпана подзаборная! А ну пошел отсюда вон! И жирного своего забери! Я кому говорю!

Настя, как мегера, вцепилась толстяку в рукав куртки и рванула его в сторону выхода. Она была сильной и рослой девушкой, и толстяк едва не потерял равновесие.

Сероглазый слегка отвел правое плечо назад и вдруг ударил Настю кулаком по лицу. Глухо охнув, она отлетела к стене и с тихим стоном сползла на пол. Из носа на подбородок потекла струйка крови.

Мария Леопольдовна негромко вскрикнула. Сероглазый мгновенно повернулся к ней и процедил сквозь зубы:

— Я ее предупреждал. Будете кричать — мой друг выпотрошит девчонку, как свинью.

В подтверждение этих слов толстяк присел рядом с Настей и поднес к ее горлу нож.

— Что я должна делать? — дрогнувшим голосом спросила Мария Леопольдовна.

— Раздеться и встать в позочку, — ухмыляясь, выдал толстяк.

Зрачки женщины расширились от ужаса. Сероглазый слегка покраснел. Он откашлялся в кулак и тихо сказал:

— Я прошу прошения за моего коллегу. У него было тяжелое детство. — Затем повернулся к толстяку и бросил: — Следи за базаром.

Настя вытерла кровь с подбородка, насупилась и с ненавистью произнесла:

— Мои друзья найдут вас… Слышишь, ублюдок? Считайте, что вы оба уже трупы. И тот, в прихожей, тоже.

Костырин посмотрел на нее пристально и серьезно. Раздал узкие губы и хрипло проговорил:

— Смелая девочка, вся в брата. И, увы, такая же глупая. Лучше тебе молчать, малышка. Из-за твоей невоздержанности может пострадать Мария Леопольдовна. Если вы не поможете нам встретиться с вашим сыном, эту милую девушку ждет большая беда.

— О-очень большая! — весело подтвердил толстяк. — Сантиметров этак на двадцать!

— Если через лупу смотреть, — усмехнулась Настя окровавленными губами. — С десятикратным увеличением.

— Настя! — с горечью в голосе сказала Мария Леопольдовна. — Не спорь с ними. Ты же видишь, они не намерены шутить.

Настя фыркнула:

— Да плевать я на них хотела.

Толстяк посмотрел на Костырина. Тот кивнул в ответ. Толстяк повернулся к Насте, быстро схватил ее за волосы и, чиркнув ножом, отсек толстую длинную прядь. Настя хотела закричать, но толстяк ткнул ее кончиком ножа в горло. Настя замерла. В том месте, куда уткнулся нож, выступила капелька крови.

— Теперь ты видишь, что мы не шутим? — спокойно спросил Настю Костырин.

— Теперь — вижу, — ответила она сдавленным голосом.

— Вот и хорошо. Сейчас я дам вам ручку и бумагу. И вы напишете то, что я вам скажу.

Костырин достал из кармана лист бумаги и ручку и положил их перед Марией Леопольдовной.

— И помните, — холодно сказал он, — если вы выкинете какой-нибудь фокус, я сделаю из вашей племянницы ремни. Но сначала отдам ее на обработку моим друзьям. Они знают, как доставить удовольствие девушке с помощью нехитрых приспособлений.

— Это точно! — отозвался толстяк. — И в секс-шоп бегать не придется! Бутылка и нож в руках профессионала способны делать настоящие чудеса!

Он раскрыл пасть и засмеялся таким смехом, что у Марии Леопольдовны похолодело внутри.

6

Кабинет банкира Владимира Геннадьевича Кожина не изменился с тех пор, как в нем побывал Дмитрий Костырин. Тот же портрет президента на стене, та же фотография мэра на столе. Тот же кожаный диван, те же мягкие кресла, в одном из которых восседал хозяин кабинета, а в другом — его гость, ветеран и политик Кирилл Антонович Садчиков. Коллеги пили коньяк, закусывая его тонко нарезанным лимоном, и беседовали.

Садчиков пришел час назад. И за этот час коллеги многое успели обсудить. Теперь они подошли к главному вопросу сегодняшнего дня, к тому, что им обоим было неловко и неприятно обсуждать.

— Кирилл, мы не можем рисковать, — говорил бархатным баритоном Кожин. — Слишком многое поставлено на карту. Если они ухватятся за ниточку, то легко размотают клубок. И тогда нам с тобой непоздоровится.

— Это я и без тебя понимаю, — мрачно ответил Садчиков. — Лучше скажи, что ты предлагаешь?

Кожин повертел бокал вхоленых загорелых пальцах и сказал:

— Я считаю, что мы должны подстраховаться.

Садчиков прищурился:

— На что ты намекаешь?

— Сам знаешь на что.

— Ты хочешь ликвидировать Костырина?

Кожин улыбнулся и кивнул:

— Именно.

Кирилл Антонович задумчиво потер пальцем белесый шрам, четко проступающий на багровом вспотевшем лбу.

— Вряд ли это понравится Костырину-старшему, — сказал он наконец. — Генерал в последнее время и так не в себе.

— Генерал будет помалкивать. Он сам по уши в дерьме.

— Генералы — люди непредсказуемые.

— Напротив, — возразил Кожин. — Генералы — самые сговорчивые люди на свете. Особенно с тех пор, как погоны пошли на продажу.

Говоря «погоны пошли на продажу», Владимир Геннадьевич Кожин конечно же выражался не в буквальном, а в переносном смысле. Имея в виду продажность некоторых генералов, которые всегда готовы поменять честь мундира на что-нибудь более выгодное и осязаемое.

— Не знаю, не знаю, — проговорил Садчиков. — Дмитрий — хороший парень. Он мне почти как сын.

— Хороший. Кто спорит? Мне он тоже всегда нравился. У него есть воля и хватка. И есть харизма. Но он допустил оплошность. Большую оплошность! Посуди сам: где гарантия, что он не расколется, если его хорошенько прижмут к ногтю?

— Но ведь его еще не прижали. И потом, этот парень-граффер до сих пор в бегах.

Банкир Кожин отхлебнул коньяк и сухо сказал:

— Ты меня удивляешь, Кирилл. Когда прижмут — будет уже поздно. Мне ли тебе об этом говорить? Даже если ты выйдешь сухим из воды, на будущее в качестве большого политика тебе рассчитывать больше не придется. А если дело приобретет огласку, как обещал этот хлыщ из Генпрокуратуры, тогда и на партии можно будет поставить крест. Слишком многое поставлено на карту, Кирилл… Слишком многое.

Садчиков вновь потер шрам и мучительно поморщился.

— Да, ты прав. И все же — не по душе мне это дело. Очень не по душе.

Банкир пожал плечами:

— Мне тоже не по душе. Я ведь не палач. Но иногда приходится делать неприятные вещи. Если хочешь, я возьму реализацию на себя.

Садчиков покачал головой:

— Нет. Дмитрий — мой воспитанник, я все сделаю сам. Тут нужно действовать с умом. Дима хитер как лис. А после прокола с мальчишкой-граффером он стал еще хитрее.

— Справишься?

— Справлюсь, не волнуйся. А ты держи на мушке генерала. Денег не жалей.

— Не буду, — пообещал Кожин. Он поднял бокал. — Ваше здоровье, коллега!

7

Садчиков был далеко не маленького роста, но рядом с громилой Бутовым выглядел почти подростком.

— Садись, Бутов. Выбирай, где тебе удобнее.

— А можно я в кресло сяду, Кирилл Антонович?

— Садись.

Бутов сел и вытянул перед собой длинные, обутые в тяжелые ботинки ноги. Они занимали почти пол-кабинета.

«Ну и верзила», — подумал Садчиков. После того как Бутов уселся (уменьшившись, таким образом, в росте на пол метра), Кирилл Антонович почувствовал себя немного комфортнее. Он обошел стол и уселся на свое место.

— Э-э… Прости, но я что-то забыл, как тебя зовут.

Бутов улыбнулся, обнажив крупные щербатые зубы:

— Зовите просто Бутов. Или Бут. Мне так больше нравится. Звучит почти как Буч. Так звали Брюса Уиллиса в «Криминальном чтиве».

— В «Криминальном чтиве»? — не понял Садчиков. — А, ты про кино?

— Ну да, — кивнул Бутов.

Кирилл Антонович усмехнулся:

— Любишь кино, да?

— Не всякое. Только толковое. «Бумер» три раза пересматривал. И «Бригаду» видел. Только в «Бригаде» все фуфло и лажа. Реальные пацаны в таких польтах не ходят. Это все красивости.

— Гм… Значит, ты синефил.

— Чего?

— Кинолюб.

— А, ну-да.

Садчиков достал из стола бутылку виски и два стакана. Разлил виски, пододвинул один стакан Бутову.

— Я вообще-то виски не очень… — начал было тот, но вспомнил, где находится, и замолчал.

— За наше дело! — сказал Садчиков.

— За наше дело! — горячо поддержал его Бутов.

Они чокнулись. Бут выхлебал свою порцию залпом.

Кирилл Антонович ополовинил стакан и поставил его на стол. Глаза у Бутова заблестели, по щекам разлился румянец.

— Ты читал устав объединения «Россия для русских»? — спросил его Кирилл Антонович.

— Конечно! Только у меня это… память не очень. Я наизусть не помню.

— Ничего страшного, — успокоил громилу Садчиков. — Так вот, Бут, в уставе записано, что главное для любого члена объединения — это общее дело. И если общему делу что-то угрожает, каждый член обязан пожертвовать всем, что у него есть, но партию спасти!

— Да! Я это помню!

— И еще там написано, что если на пути у объединения появилось препятствие, то святой долг каждого члена партии сделать все от него зависящее, чтобы это препятствие исчезло. Так или не так?

— Так! — пафосно кивнул Бутов и сглотнул от волнения. Он понимал, что разговор этот — чрезвычайный, и был страшно польщен тем, что с ним так серьезно разговаривают. К этому добавлялось и огромное уважение, которое он испытывал к Садчикову, который служил в Афгане, был героем, он по-настоящему — десятками, а может, даже сотнями! — мочил черномазых недоумков.

Садчиков наморщил лоб и задумчиво продолжил:

— Дело в том, Бут, что сегодня для тебя настал решающий момент.

— Решающий?

Садчиков кивнул:

— Да. Сегодня предстоит выяснить, чего ты стоишь в роли защитника интересов русского народа. Судьба объединения в твоих руках!

Бутов посмотрел на шрам, украшавший лоб Садчикова, и снова сглотнул:

— Правда? А что я должен сделать?

— Ты готов выслушать?

— Да!

— И готов исполнить то, что потребует от тебя объединение? Не отвечай сразу, Бут, подумай. Это очень важно. От этого зависят жизни многих истинно русских людей.

Бутов для проформы изобразил задумчивость (он все понимал слишком буквально, и если его попросили подумать, он обязан был подумать) и затем выпалил:

— Я готов! Что нужно делать?

— В наших рядах появился предатель, Бут. Крыса! Он работает на милицию. Сливает им информацию. Он стучит обо всем, что мы делаем. Он хочет упрятать нас за железную решетку. Как псов. Как рабов.

— Ра… рабов?

— Да. У него есть досье на всех наиболее активных и действенных членов организации. В том числе и на тебя.

Бутову польстило, что его имя было в списке активных и действенных, однако одновременно он не на шутку встревожился. За решетку ему не хотелось.

— Нужно убрать этого предателя! — жестко сказал Садчиков. — Ликвидировать его! Убрать с дороги партии, пока он не наделал гадостей! — Он замолчал, пристально посмотрел на Бутова и сказал: — Как думаешь, сможешь?

— Я?

Садчиков важно кивнул:

— Ты, Бут. Для этого дела нужен человек сильный, решительный и надежный. Мы долго совещались, прежде чем остановились на твоей кандидатуре. Ты — лучший!

Бутов перевел дух.

— Я должен его замочить? — сказал он севшим голосом.

Садчиков, по-прежнему пристально глядя Бутову в лицо, кивнул:

— Да.

— А… как?

— Это мы обговорим. Мы обставим все так, что тебе ничего не будет угрожать.

— Ну хорошо, — неуверенно произнес Бутов. — Тогда я согласен. А кого надо замочить? Кто крыса?

— Его фамилия Костырин. А зовут Дмитрий.

Бутов кивнул и повторил:

— Костырин. Дмитрий. А кто он та… — Вдруг Бутов осекся. И без того лошадиное лицо его вытянулось еще больше. — Ко… Костырин? — заикаясь, повторил он. — Че-то я не догнал. Как Костырин? Почему Костырин?

— Ты все понял правильно, Бут. Дмитрий Костырин — предатель и враг. Нам стоило огромных трудов вычислить его.

Бутов отупело смотрел на Садчикова.

— Но ведь он… наш вождь. Он не может быть предателем.

— В тот-то и дело, Бут, в том-то и дело. Костырин предал нас. Он предал тебя, меня и всех наших братьев по оружию. Посуди сам: кто привел в нашу организацию этого граффера?

— Печального Скина?

— Да.

— Вообще-то его привел Костырин.

— Вот именно. Он приблизил к себе этого ублюдка, вместо того чтобы выделять своих парней. Если честно, то я давно рекомендовал назначить тебя на должность секретаря партии. Но Костырин был против. Он говорил, что ты полезен только в роли «живой машины». А вот для новичка граффера он сразу сделал исключение. Так?

— Вообще-то… да.

— Он называл его своим другом?

— Точно, называл. — Бутов подозрительно прищурился. — Я сейчас начинаю вспоминать… Однажды они заперлись в кабинете Ди… то есть Костырина. И что-то долго там обсуждали. И еще, Костырин не хотел меня слушать, когда я говорил ему, что графферу нельзя доверять. Это ведь тоже признак, да?

Садчиков грустно кивнул:

— Да. Костырин хитер. Но от такого наблюдательного парня, как ты, его мелкие промахи не укрылись.

— Это точно! Черт! — Бутов хлопнул себя по коленке. — А ведь я и раньше его подозревал! Честное слово, Кирилл Антонович! В нем всегда было что-то… подозрительное. Например, эти его дурацкие философии.

Садчиков поднял брови:

— Философии?

— Да! Он даже нас заставлял их читать. Ницше, потом этот как его… Шестин? Или Шестов? Да, Лев Шестов! Название еще у книги такое сложное… как же его… Типа «Апофигей» и что-то там еще…

— «Апофеоз беспочвенности»?

— Во! Точно!

Садчиков тяжело вздохнул:

— Этого и следовало ожидать.

Теперь уже глаза Бутова сверкали неприкрытой злобой и мстительностью.

— То-то он так с этим граффером спутался! Про картинки художественные с ним разговаривал. Я сразу понял: что-то тут не так.

— И ты был прав, — кивнул Садчиков. — Черкасов, которого вы прозвали Печальным Скинхедом, был у Костырина связным. Костырин передавал ему информацию о нашей организации, а тот доносил ее до ментов. Так, в паре, они и работали.

Бутов сокрушенно покачал головой:

— И много наших они успели сдать?

— Да, Бут, много. Но вся эта информация ничего не стоит, если нет свидетеля.

— Значит, нужно убрать Костырина и граффера, и все будет тип-топ? — догадался Бутов.

Кирилл Антонович облегченно кивнул:

— Я рад, что мне не пришлось объяснять тебе этих простых вещей. Ты ведь понимаешь, Бут, как тяжело мне с тобой обо всем этом говорить? Давай-ка лучше выпьем. За то, чтобы нервы у нас с тобой были крепкими, а дух — свободным и безжалостным к предателям.

Садчиков разлил виски по стаканам, и они выпили. Бутов хлопнул стаканом об стол и решительно спросил:

— Когда я должен это сделать?

— Чем скорей, тем лучше.

— В таком случае, пора обговорить детали.

8

Это было до смешного просто. Герыч спрятал Андрея Черкасова у себя в квартире. Ну то есть он его там не прятал. Андрей просто жил у Герыча. Пил чай, ел пельмени и смотрел телевизор, надев наушники. А когда кто-нибудь приходил, спускался в просторный, сухой и обитый деревом погреб.

Герыч настаивал на том, чтобы вообще не открывать дверь гостям. Однако Андрей возразил, что вечно закрытые двери квартиры могут насторожить друзей Герыча, навести их на опасные мысли. Поэтому Герыч вынужден был продолжать жить той жизнью, которой жил до сих пор. То есть принимать гостей-приятелей, большинство из которых были молодыми забулдыгами, закончившими художественное училище и теперь слонявшимися по Питеру в поисках непыльной работы. Но каждый раз Герыч спешил поскорее выпроводить очередного гостя, сославшись на важные дела. Либо вел его в близлежащий кабак, где угощал пивом за свой счет.

Но вернемся к погребу. Дело в том, что об этом погребе никто не знал. Отец Герыча и сам обнаружил его всего месяцев восемь назад, когда взялся перекрывать пол на кухне. До этого семья Щегловых прожила в квартире целых три года, даже не догадываясь о существовании этого подземного хранилища, доставшегося им в наследство от прежних хозяев квартиры, старичков Лившицев.

Обнаружив под листами ДСП люк, отец Герыча страшно обрадовался. Щеглов-старший был человеком с буйной фантазией и мгновенно вообразил себе огромный сундук с драгоценностями, припрятанный Лившицами до лучших времен. Мать Герыча, напротив, была напугана открытием. Имея столь же сильное воображение, как у мужа, она представила себе пару обнявшихся скелетов, вросших костями в земляной пол погреба.

Оба были не правы. Погреб, скорей всего, использовался Лившицами по назначению, то есть служил хранилищем для солений и консерваций.

— Вот уж никогда бы не подумал, что старые евреи солят огурцы на зиму, — заметил Щеглов-старший. А подумав, добавил: — Впрочем, почему бы нет? Все мы люди.

На этом вопрос о функциональном назначении подземного вместилища был исчерпан. Два месяца Щеглов-старший приводил старый погреб в порядок. Перекрыл подгнивший пол, подновил стены, прибил новые полочки и провел электричество. А в начале третьего месяца заболел крупозной пневмонией и спустя две недели умер в больнице от удушья. Мать Герыча, тяжело пережившая смерть мужа, уехала к сестре в Москву, оставив квартиру в полное распоряжение сына и взяв с Герыча обещание, что он будет навещать ее не меньше двух раз в месяц.

Таким образом Щеглов-младший стал полновластным хозяином двухкомнатной квартиры с кладовкой, антресолями и погребом.

Утро того дня, когда Герыч встретился с Александром Борисовичем Турецким, было не совсем обычным. Все началось в тот момент, когда Герыч и Андрей пили на кухне кофе.

— Что-то случилось, — сказал вдруг Андрей.

Несмотря на сносные условия существования, он выглядел изможденным. Лицо его, и без того худое, осунулось еще больше. Голубые глаза как бы выцвели. От носа ко рту пролегли две скорбные складки. Известие о гибели профессора Киренко надломило его. В том, что случилось, Андрей винил себя одного, и даже друг Щеглов не мог его уверить в обратном.

Герыч оторвался от чая и удивленно уставился на друга:

— Ты это о чем?

— Что-то нехорошо не душе, — устало ответил Андрей. — И сон дурацкий приснился.

— Ты прямо как моя бабушка, — усмехнулся Герыч. — У нее тоже было постоянно нехорошо на душе. И сны ей снились дурные. Она так и говорила…. — Тут Герыч состроил рожу, подражая бабушке, и, прижав к сердцу руку, вяло произнес, передразнивая ее же: — Ох, не к добру этот сон. Ох, не к добру. Чует мое старое сердце, что что-то случится.

Герыч убрал руку от груди и хохотнул.

Андрей поморщился:

— При чем тут твоя бабушка? Просто я чувствую, что с мамой что-то не в порядке. — Андрей задумчиво нахмурился, затем поднял взгляд на Герыча и твердо сказал: — Я ей позвоню.

— Эндрю, не будь дураком! Тебя же сразу вычислят! Ты же знаешь, кем работает дядя Костырина!

— Да, — задумчиво произнес Андрей. — Ты прав. Тогда я съезжу туда.

Герыч чуть не подавился булкой.

— Ты что! — воскликнул он, откашлявшись. — Они же тебя везде караулят! Ты только во двор войдешь, они тебя тут же сцапают!

Андрей покачал головой:

— Не сцапают. Я уже был там.

Герыч изумленно захлопал глазами:

— Когда?

— Два дня назад. Думал, может, мама выйдет в магазин. Два часа прождал.

— И что?

Андрей тяжело вздохнул и ответил:

— Ничего. Не вышла. — Он взял чашку, отхлебнул кофе и повторил еще более твердым голосом: — Я поеду туда. Я должен быть уверен, что с ней все в порядке.

— Так давай я съезжу, — предложил Герыч. — Точно! И как только нам с тобой раньше не пришла в голову эта светлая мысль?

Андрей посмотрел на друга и покачал головой:

— Нет. Я должен увидеть ее. Сам. Тогда я сразу пойму, все с ней в порядке или нет. Да и устал я прятаться, Герыч. Из-за меня Николай Андреевич погиб. Еще не хватало, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Я найду того следователя из Москвы, про которого говорил профессор, и все ему расскажу.

— А вдруг он с ними заодно, этот твой следователь?

— Ну тогда мне конец, — пожал плечами Андрей и снова как ни в чем не бывало взялся за кофе.

— Ты туда сегодня пойдешь?

— Да.

Герыч задумался.

— Ну ты тогда хоть загримируйся, что ли. У моей матери есть пара париков. Один черный, другой рыжий. Сейчас принесу.

Андрей не стал возражать.

Вскоре он уже стоял у зеркала в темном парике и с усмешкой вглядывался в свое отражение.

— А тебе идет быть брюнетом, — заметил Герыч. — В лице сразу появляется что-то значительное. Я всегда говорил, что у брюнетов лица более оформленные. А у блондинов — какие-то расплывчатые. Тебе самому-то как?

— Юноша бледный со взором горящим, — насмешливо прокомментировал Андрей.

— Ничего. Наденешь темные очки и бейсболку, и тебя ни одна собака во дворе не узнает, не то что безмозглые скины. Хочешь, я пойду с тобой?

Андрей покачал головой:

— Нет. Твою физиономию они тоже знают. С тобой нас точно заметут.

— Да, ты прав. А может, и мне надеть парик?

— Угу. И будем мы с тобой, как два клоуна — Бим и Бом. Нет уж, я пойду один.

— Да, но…

— Возражения не принимаются, — оборвал друга Андрей. — И вообще, Герыч, тебе не о чем беспокоиться. В моей вылазке нет ничего опасного. Бритоголовые наверняка не ждут меня там. Они, наверно, думают, что я вообще смылся из города.

— Да, наверно, — нехотя согласился Герыч. — Но может, все-таки я…

— Нет, — пресек возражения Андрей. — Я иду один. И закроем эту тему.

Благородному Герычу не оставалось ничего другого, как смириться.

9

До своего дома Андрей добрался без проблем и приключений. Рабочий день был в разгаре, поэтому двор был пуст. Холодный ветер не позволил пенсионерам оккупировать скамейки, на которых они имели обыкновение собираться в теплую погоду, чтобы поиграть в домино или просто посудачить о жизни. Лишь какой-то алкоголик сидел с бутылкой пива у крайнего подъезда, закутавшись в шарф и поеживаясь на ветру.

С непривычки голова под париком вспотела и отчаянно чесалась. Андрей еще раз внимательно оглядел двор, сдвинул парик на бок и поскреб затылок пальцами. Затем, сунув руки в карманы, деловито направился к подъезду.

Лифт за несколько секунд домчал его до пятого этажа. Андрей специально поднялся натри этажа выше, чтобы не вызвать лишних подозрений. Скины ведь могли караулить его и в подъезде.

Выйдя из лифта, он некоторое время постоял на площадке, прислушиваясь к тишине. Затем стал медленно спускаться вниз. Шаг за шагом, пролет за пролетом. Эхо от шагов гулко разносилось по подъезду, и от этого Андрею делалось еще тревожнее.

Четвертый этаж… Третий…

До напряженного слуха Андрея донеслось Негромкое покашливание. Он остановился и прислушался. Так и есть. На площадке второго этаже кто-то был.

Что делать? Спускаться или не спускаться? Сделать вид, что ничего не происходит? А может, просто сбежать? — Эти вопросы вихрем пронеслись в его голове. Сердце билось, как у затравленного зверя. Волосы под париком вспотели еще больше, и кожа на голове отозвалась нестерпимым зудом. Поразмыслив несколько секунд, Андрей решил спускаться дальше. Человек, стоявший на площадке второго этажа, наверняка слышал его шаги. И если он сейчас сбежит, этот человек сразу что-то заподозрит.

Скрепя сердце Андрей стал спускаться. Ноги у него онемели и словно бы зажили отдельной от тела жизнью. Шаг за шагом — мерно и спокойно — вышагивали они по гулким ступенькам. И вот уже Андрей увидел спину незнакомца. Его темный силуэт четко выделялся на фоне бледного квадрата окна.

От волнения у Андрея перехватило дыхание, однако он не остановился. Шаг, еще шаг… И тут незнакомец обернулся. И в следующий момент у Андрея отлегло от сердца. Это был сосед Ваня Ахметьев, семнадцатилетний балбес и недотепа, которого вышибли из школы год назад и который до сих пор болтался без дела, не желая выбирать между двух зол — заводом и училищем. Комплекция у Вани была, как у борца сумо, рост, как у хорошего баскетболиста, а мозги, как у четырнадцатилетнего подростка.

— Привет! — машинально произнес Андрей.

— Здравствуй… те, — слегка заторможенно отозвался Ваня. Сигарета повисла у него на губе.

Только тут Андрей вспомнил, в каком диковинном виде он предстал перед соседом. Он стянул с носа очки и, заставив себя непринужденно улыбнуться, сказал:

— Что, своих не узнаешь, чел?

— Э-э… Андрюха? Ты, что ли?

— Ну.

Физиономия Вани расплылась в улыбке:

— Вот, блин! А я тебя не узнал. Ты че, имидж сменил?

— Ага. Нравится?

Ваня с любопытством уставился на соседа.

— Ну… типа ничего, — протянул он. — Только не пойму, че с тобой не так.

— Дурила! — весело сказал Андрей. — Я башку перекрасил.

— А-а! — засиял Ваня. — То-то я смотрю… — Он прищурился и посмотрел на чернявую шевелюру Андрея круглыми от восторга глазами. — Слушай, а нормально!

— Сам знаю. Маманю мою сегодня не видел?

Ваня покрутил головой:

— Не-а. Там у вас из двери записка какая-то торчит.

— А ты давно здесь стоишь?

— А хрен его знает. Три сигареты уже выкурил. Там у меня, понимаешь, предки отношения выясняют. Я и смылся, чтоб под горячую руку не попасть.

— Ясно. Ну ладно, бывай.

— Пока!

Ваня, удивление которого уже сошло на нет (вот они, преимущества флегматичного характера и отсутствия воображения), снова отвернулся к окну и запыхтел дешевой вонючей сигаретой.

Андрей тем временем спустился еще на один пролет и остановился перед дверью свой квартиры. Записку он увидел сразу. Белый клочок бумаги, торчащий из щели между дверью и косяком. На сердце у Андрея снова стало тревожно. В горле пересохло от нехорошего предчувствия.

Он стоял перед дверью, таращась на записку, и никак не мог заставить себя вынуть ее. Ладони у Андрея вспотели от страха, и он вытер их об джинсы.

«Возьми записку! — сказал себе Андрей, сжав зубы, — Возьми записку, слабак!»

Он протянул руку, ухватил клочок бумаги и выдернул его из щели.

Андрей, мы с Настей не дождались тебя. За нами заехали друзья, и мы все вместе поехали в гости. Приезжай к нам. Адрес ты знаешь. Если не приедешь — ничего страшного. Мы просто останемся ночевать в гостях. Настя передает тебе привет. Она в прекрасном настроении, ведь у нее появилось сразу несколько новых ухажеров! Кстати, сынок, не говори никому о нашей вечеринке. Мы хотим отдохнуть в своем узком кругу.

Целую!

Мама

У Андрея задрожали пальцы. К горлу подкатил ком.

— Они забрали ее, — тихо проговорил он. — Они ее забрали.

— Чего? — отозвался с площадки Ваня. — Андрюх, ты че-то сказал?

Суставы на кулаках Андрея хрустнули, и он крикнул, не сдерживая эмоций:

— Ублюдки забрали ее! Забрали! О господи…

Голос его задрожал от рыданий.

10

Пожилой субъект в затертых до дыр джинсах и сильно поношенной куртке, однако с печатью значительности на небритом лице, сунул карточку в прорезь телефонного аппарата и набрал нужный номер.

— Слушаю, — ответили ему.

Субъект оглянулся, проверяя, не следит ли за ним кто-нибудь, затем поплотнее прижал трубку к уху и тихо сказал:

— Алло. Агент национальной безопасности Сомов вызывает бункер! Прием!

— Хватит валять дурака, Сомов.

— Не понимаю вас, курсант. Мне нужен кто-нибудь из командиров. Прием!

— Хорошо, черт с тобой. Капитан Петров на связи!

Субъект приободрился.

— Товарищ капитан, вас приветствует Сомов. Человек, которому вы должны триста пятьдесят рублей. Помните?

— Помню. Чего звонишь?

— То есть как это чего? Он пришел. Ваш парень пришел.

— Э-э… Ты ничего не путаешь?

На лице субъекта появилась саркастическая усмешка:

— А чего мне путать, я ведь не алкаш. Пришел как миленький. Вот только…

— Что?

— Да странный он какой-то, этот ваш объект наблюдения. Ну то, что в темных очках, — это еще полбеды, это, так сказать, дело частных предпочтений и медицинской светочувствительности глаз. Так ведь он еще и в парике. И в парике черном, что полностью разрушает сложившийся стереотип его внешности.

— Погоди, погоди… То есть он замаскировался?

— Может, да. А может, нет.

— Черт подери, что это значит?

— Парик употребляют в различных целях. Одни маскируют собственную индивидуальность, другие — плешь, а третьи — формальную некрасивость собственного черепа.

— Чертов болтун! Он еще там?

— Кто?

— Конь в пальто! Этот парень!

— Понятия не имею. Но из подъезда не выходил.

— А ты где?

— Как где? Во дворе. В самом стратегически выгодном расположении физического тела относительно точки наблюдения. То есть с краю дома.

— Оставайся там. Я сейчас буду.

— Слушаюсь. Только денежки не забудьте. Да, и еще. Купите по пути бутылочку пива. У меня, как говорится, трубы горят.

Капитан Петров, не отвечая, повесил трубку.

Грязнову капитан Петров звонил из машины. Поздоровавшись, он, не мешкая, приступил к докладу:

— Товарищ генерал-майор, мне только что позвонил мой агент. Он утверждает, что Андрей Черкасов вернулся в собственную квартиру.

— Это точно?

— Не знаю. Я сейчас на полпути к его дому. Позвоню, как только выясню.

— Подожди. Он там один?

— Не знаю.

— Послать ребят на подмогу?

— Пока не надо. Возможно, это ложная тревога. Я все выясню.

— Будь предельно осторожен.

— Слушаюсь.

В тот момент, когда капитан Петров докладывал новость генерал-майору Грязнову, друг Грязнова — Александр Борисович Турецкий — сидел за небольшим кухонным столиком в квартире граффера и пил чай с бубликами, которые ему любезно предложил Герыч. Он уже успел полюбоваться на погреб и теперь пребывал в мрачноватом настроении из-за того, что погреб оказался пуст.

— Александр Борисович, честное слово, я не знаю, куда он ушел, — неумело врал Герыч. — Но в любом случае, он сюда вернется. Больше ему некуда пойти.

— Он и раньше выходил из квартиры?

— Ну… — Герыч пожал плечами. — Выходил пару раз. Чисто прогуляться.

— Куда он ходил?

— Да так, вокруг дома. Ну или чуть дальше. Я точно не знаю, меня ведь днем дома не бывает.

Турецкий прищурился:

— Так, может, поискать его в округе?

Герыч покачал головой:

— Не стоит. И потом, как только он увидит, что я не один, он сразу смоется. Эндрю — чувак осторожный, уж я-то знаю.

Александр Борисович откусил кусок бублика и принялся мрачно его жевать. Затем отхлебнул чаю и сказал:

— Андрей видел убийц профессора Киренко?

Герыч неуверенно кивнул:

— Да, видел. Вернее — слышал. Они прятались в спальне, а бритоголовые вышибали дверь топором.

— Он называл тебе их имена?

— Называл, да только я не помню. У меня плохая память на имена и фамилии. Я даже когда бывших одноклассников встречаю, не сразу соображаю, как их зовут. Андрей сказал, что этих козлов было двое или трое. И все они сподручные Костырина. Еще он говорил, что не хотел уходить, но профессор заставил его. У профессора было ружье, и скинхеды знали об этом. Поэтому Андрей и ушел. — Герыч вздохнул. — Видели бы вы его лицо, когда он узнал о смерти профессора. Стал бледный как мертвец. Даже губы задрожали. Да и вообще, он в последнее время плохо выглядит. Как будто постарел лет на десять.

Турецкий никак не отреагировал на эту реплику Он продолжал молча жевать бублик.

Герыч смотрел на «важняка» смущенно. Честно говоря, у него совершенно вылетело из головы, что Андрей собирается съездить к матери. Ну забыл и все тут! Поэтому он не меньше Турецкого удивился, когда не обнаружил друга в погребе. Лишь пару минут спустя Герыч вспомнил о готовящейся вылазке Андрея. И теперь он мучительно размышлял: стоит сказать об этом следователю или нет?

По озабоченной и смущенной физиономии Герыча Турецкий мигом догадался, что граффер что-то скрывает. И это его здорово разозлило. Однако внешне он оставался спокоен, даже согласился выпить чаю с бубликами, предпочитая не мучить Герыча вопросами, а дождаться, пока тот сам все расскажет.

Герыч же, видя хладнокровие и несуетливость Турецкого, все больше склонялся к тому, чтобы открыть ему правду. Наконец он созрел. Начал издалека:

— Александр Борисович, вот вы спрашивали, выходил куда-нибудь Андрей или нет.

— Ну.

— А я сказал вам, что он прогуливался вокруг дома.

— Ну сказал. И что?

Герыч потупил взгляд:

— Дело в том, что он прогуливался не только вокруг дома, но и… немного дальше.

Александр Борисович усмехнулся:

— В соседний двор, что ли?

Герыч вздохнул:

— Еще дальше. Он ездил…

В кармане у Турецкого некстати зазвонил телефон. Александр Борисович достал трубку, глянул на определитель номера и сухо проговорил:

— Подожди секунду.

Затем приложил трубку к уху.

— Саня, привет! Это Слава Грязнов.

— Здорово! — поприветствовал генерала Турецкий.

— Мне только что позвонил опер Петров. Его агент сообщил, что Андрей Черкасов находится сейчас в своей квартире.

— Гм…

— Вот именно. Информация непроверенная, но Петров уже подъезжает к дому. Как только он узнает, что к чему, сразу же доложится.

— Понял. Это все?

— Да.

— Ну тогда до связи.

Турецкий спрятал телефон в карман и сурово посмотрел на Герыча. Тот съежился под его взглядом.

— Андрей ездил домой, так?

Герыч кивнул:

— Да.

— И сейчас он тоже там?

— Да, вроде. По крайней мере, он собирался туда поехать. Я хотел вам сразу сказать, но забыл. А потом было как-то неудобно. Я не хотел, чтобы вы подумали, что я вам…

Турецкий поднялся из-за стола.

— Вы туда? — быстро спросил Герыч.

— Да.

Герыч забеспокоился:

— Товарищ следователь, вы не волнуйтесь. Андрей загримирован. Я дал ему материн парик. Даже если там засада, они его все равно не узнают!

Турецкий шагал к двери. Герыч бежал следом за ним и продолжал тараторить:

— Честное слово! Он даже не собирался входить в квартиру! Он сказал, что просто понаблюдает, и все! Он очень волновался за мать!

Уже у двери Александр Борисович обернулся и бросил через плечо:

— Останешься тут. Если куда-нибудь уйдешь — буду расценивать это как противодействие следствию.

Герыч остановился и вытаращил глаза.

— Да я никуда, — снова затараторил он. — Честное слово. Пока вы не придете, я…

Турецкий вышел из квартиры.

11

На площадке между вторым и третьим этажами стояли двое мужчин. На появление Турецкого они отреагировали по-разному. Первый, рослый молодой парень с редкой щетиной на подбородке, глупо заухмылялся. Второй, невысокий, подтянутый, темноволосый, «отлип» от подоконника и грозно произнес:

— Гражданин, предъявите, пожалуйста, ваши документы.

Александр Борисович понял, что это капитан Петров, и не стал тратить время на болтовню. Он достал из кармана удостоверение и махнул им перед лицом капитана. Затем спросил:

— Вы Петров?

— Так точно! — ответил тот.

Турецкий кивнул в сторону квартиры:

— Ну что там?

— Черкасов ушел примерно полчаса назад, — доложил капитан. — В квартире, судя по всему, никого нет. Из дверной щели торчала записка. Черкасов прочел ее. Был крайне взволнован. Потом бегом спустился к выходу.

— Откуда такая информация?

— А вот его сосед. Иван Ахметъев. Он все это время был здесь.

Турецкий взглянул на увальня с бородкой. Тот кивнул в знак того, что он и есть Иван Ахметъев.

— Вы видели все это собственными глазами?

— Так точно, — кивнул увалень, с чрезмерным уважением глядя на Турецкого.

— Что именно сказал Черкасов, когда прочел записку?

— Ну… — Увалень задумался. — Он сильно разозлился. Так… Потом стал кричать и материться. И еще — плакать.

— Плакать?

Увалень кивнул:

— Да. Помню, он там что-то насчет матери кричал. Что ее кто-то куда-то забрал. А больше я ничего не понял.

Турецкий и Петров переглянулись.

— Пойдем глянем на дверь, — сказал Турецкий.

Он спустился на один лестничный пролет ниже.

Петров и сосед Ахметъев последовали за ним.

Турецкий поднял руку и нажал кнопку звонка. Подождал. Никакого результата. Он позвонил вторично. И опять ничего.

— На всякий случай, — объяснил Петрову свои действия Александр Борисович. Затем оглядел дверь и косяк. Хмыкнул и сказал: — Замок никто не взламывал. А дверь довольно хлипкая.

— Да уж, — поддакнул капитан. — В наше время только ленивый не обзавелся железной дверью.

— Мария Леопольдовна всегда говорила, что честному человеку нечего бояться, — вставил свое слово сосед Иван.

Александр Борисович посмотрел на верзилу и усмехнулся:

— На этот счет она сильно ошибалась.

Ваня приосанился и деловито сообщил:

— Я говорил ей тоже самое. Но она меня не слушала.

Закурив, Турецкий еще раз оглядел замок. Потом выпрямился и задумчиво проговорил:

— Было бы неплохо заглянуть внутрь. Но как это сделать — вот в чем вопрос?

Что-то зашуршало у Турецкого за спиной. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть надвигающуюся физиономию Вани. Это было как в замедленном кино. Время словно бы замедлило свой ход. Повинуясь инстинкту, Александр Борисович отскочил от двери, и в то же мгновение массивная туша Вани пронеслась мимо Турецкого, обдав его потоком горячего воздуха. Раздался грохот, и хлипкая дверь квартиры Черкасовых сорвалась с петель с такой легкостью, словно была сделана из картона. Выставив дверь, сосед Ваня ввалился в прихожую и, пробежав по инерции еще пару шагов, врезался в деревянный шкаф. От грохота в квартире затряслись стены.

Когда Ваня вышел из квартиры, морщась от боли и потирая ушибленное плечо, Турецкий и Петров все еще стояли с открытыми ртами, не в силах понять, что произошло. Ваня обвел взглядом их изумленные лица, улыбнулся и сказал:

— Ну вот. Теперь вы может осмотреть квартиру.

Рты сыщиков захлопнулись.

— Ты… ты что сделал? — грозно проговорил капитан Петров, надвигаясь на Ваню. — Ты что наделал, чучело!

— Тише, капитан. Тише, — осадил коллегу Турецкий. — Сделанного уже не исправишь.

— Точно! — улыбаясь, кивнул Ваня. — Обратно уже не прибьешь. Тут нужен мастер.

Капитан Петров нахмурился и покачал головой. А Турецкий посмотрел на Ваню и сказал с едва заметой усмешкой:

— Ну ты и мамонт, парень. Спортсмен, что ли?

Ваня с довольным видом покачал головой:

— Не-а. Это у меня от природы.

— Понятно. Ну что, капитан, войдем? Раз уж такое дело.

— Не знаю, Александр Борисович. Вообще-то это можно квалифицировать как…

— Знаю, знаю, — отмахнулся Турецкий. — И все же рискнуть стоит. От этого может зависеть жизнь человека. И даже не одного.

«Важняк» набрал полную грудь воздуха, резко выдохнул и шагнул в прихожую. Капитан Петров немного помедлил и нехотя последовал за ним. Не отстал от капитана и Ваня. Петров хотел было запретить верзиле входить в квартиру, но, глянув на его огромную фигуру, махнул рукой. Все равно ведь не остановить.

Турецкий остановился возле зеркала и показал Петрову пальцем на белый листок бумаги, прилепленный к раме скотчем. Черным фломастером и четкими буквами было написано следующее.

Андрей, мы с Настей не дождались тебя. За нами заехали друзья, и мы все вместе поехали в гости. Приезжай к нам. Адрес ты знаешь. Если не приедешь — ничего страшного. Мы просто останемся ночевать в гостях. Настя передает тебе привет. Она в прекрасном настроении, ведь у нее появилось сразу несколько новых ухажеров! Кстати, сынок, не говори никому о нашей вечеринке. Мы хотим отдохнуть в своем узком кругу.

Целую!

Мама

— Я так думаю, что такую же точно записку Черкасов вынул из дверной щели, — раздумчиво сказал Турецкий.

— Согласен, — деловито кивнул Ваня.

Петров насмешливо на него посмотрел, но ничего не сказал.

— Они продублировали ее на тот случай, если кто-нибудь из соседей сдернет оригинал и Черкасов войдет в квартиру, — продолжил Александр Борисович.

— В квартиру Андрей не входил, — немедленно сообщил ему Ваня.

Александр Борисович кивнул:

— Да, я знаю. Капитан, есть какие-нибудь мысли насчет этих «гостей»?

— Э-э… — начал было Петров, но Ваня перебил его и на этот раз.

— Это наверняка преступники! — заявил он. — Те самые, которые забрали Марию Леопольдовну. Это про них кричал Андрюха.

Физиономия у верзилы была такая значительная, что Александр Борисович не удержался от улыбки.

— Да, Иван, я тоже так думаю. Они забрали женщину и Настю. Кстати, ты не знаешь, кто такая Настя?

— Как же не знаю! Знаю. Это двоюродная сестра Андрюхи! Вот такая деваха! — Иван прищелкнул языком и выставил вперед большой палец.

— Александр Борисович, если это так, то мы должны спешить, — сказал капитан Петров. — Черкасов явно знал, куда они увезли его мать. Если мы не поторопимся, может случиться непоправимое. Интересно, куда они ее увезли? У вас есть какие-нибудь догадки?

Турецкий задумался. Кивнул головой:

— Да. Кое-какие догадки есть. Надеюсь, они подтвердятся. Капитан, оставайтесь здесь. Со своими ребятами свяжетесь сами. Вы знаете, что им сказать.

— А вы?

— А я съезжу… в одно место.

— Один?

— Нет, не один. Подмогу вызову по пути. Тщательно осмотрите квартиру. Номер моего мобильника у вас есть?

— Да.

— Если найдете что-нибудь важное — немедленно звоните.

Отдав распоряжения, Турецкий более не медлил и покинул квартиру.

Капитан посмотрел на выщибленную дверь, на покалеченный косяк, на куски штукатурки, валяющиеся на полу, и горько вздохнул.

— Товарищ капитан! — услышал он у себя за спиной голос Вани.

— Чего тебе?

Ваня сделал умильное лицо и подобострастно спросил:

— А как поступить в милицейскую школу?

— О господи, — тихо простонал Петров и снова вздохнул, на этот раз гораздо тяжелее и мучительней, чем прежде.

12

В штабе было уютно. Бледнолицый Федчиков и его друг, толстяк Бачурин, играли в бильярд. Серенко лениво и задумчиво перебирал струны гитары. Бутов разгадывал кроссворд, высунув от усердия язык. Сам же Костырин сидел в кресле и листал альбом Модильяни.

Забив очередной шар, Федчиков посмотрел на Костырина и сказал:

— Слышь, Димон, а если этот гад ментов приведет?

— Не приведет, — не отрывая взгляда от альбома, ответил Костырин.

Федчиков нахмурился и негромко пробормотал:

— Я бы привел.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Костырин и перелистнул страницу.

Через пару минут он поднял взгляд на здоровяка Бутова и резко спросил:

— Бут, ты чего на меня уставился?

— Я? — Бутов обеспокоенно закрутил башкой, он и сам не заметил, что вот уже с минуту таращится на вождя. — Я не уставился. Тебе показалось.

— Да? — Костырин подозрительно прищурился. — Что-то ты какой-то тихий сегодня. С похмелья, что ли?

— Есть маленько. В «Вобле» вчера с пацанами засиделись. Да еще пару доз ерша на грудь принял. В голове теперь колокола звенят.

— Сколько раз тебе, дураку, говорил: не мешай водку с пивом, — назидательно сказал Костырин.

— Пиво без водки — деньги на ветер, — заметил толстяк Бачурин, покручивая в руках кий.

— Это поговорка недоумков, — холодно ответил Костырин. — Нормальные люди пьют либо пиво, либо водку. А ерш — это… Это как кровосмешенье.

Федчиков и Бачурин переглянулись. Они явно не понимали, о чем это говорит их лидер. Однако посчитали должным усмехнуться и кивнуть.

— Димыч, а че мы с этими бабами делать будем? — спросил Серенко.

— Закопаем в лесу, — сухо ответил Костырин.

Скины все, как один, повернулись и уставились на вождя.

— Правда, что ли, замочим их? — тихо спросил Серенко.

Дмитрий холодно на него посмотрел:

— А ты хочешь, чтобы они описали ментам твою рожу?

— Нет.

— Ну так и не задавай глупых вопросов. Отвезем их подальше в лес и там кончим. Быстро и безболезненно. Но сначала разберемся с Черкасовым. Вот эта сволочь будет долго мучаться. Это я вам обещаю. — Взгляд Костырина. остекленел от глухой ярости. — Сначала я отрежу ему уши и нос. Потом пальцы. А потом, пока он будет еще живой, вырежу ему сердце. И скормлю бродячему псу.

Слова эти прозвучали так зловеще, что все скины затаили дыхание. Человеческая жизнь для большинства из них ничего не стоила, однако та изощренная жестокость, с которой Костырин собирался расправиться со своим недругом, многим из присутствующих была неприятна и даже отвратительна.

— А если он не придет? — вновь полюбопытствовал Серенко.

— Тогда его мать и сестра не умрут быстро и безболезненно, — усмехнулся в ответ Дмитрий. — Тогда я отрежу уши и пальцы им. Запечатаю в конверты и разошлю этим уродам графферам. Пусть используют вместо кистей.

Толстяк Бачурин посмотрел в сторону кладовки, где хранились старые столы и сломанные стулья (и где лежали связанными Мария Леопольдовна и Настя), и, облизнувшись, как кот, сказал:

— Слышь, Димыч, а девка красивая. Представляю ее себе голой, и штаны дымиться начинают. Может, оприходуем, а? Все равно ведь списать в расход придется.

Костырин качнул головой:

— Нет.

— Зря, — проскрипел Бачурин недовольным голосом. Однако возражать не стал.

Кии вновь застучали по шарам.

В ожидании прошло еще полчаса. Когда на столе запиликал мобильник, Костырин знал, кто это звонит. Он нажал на кнопку громкой связи, обвел присутствующих торжествующим взглядом и сказал:

— Слушаю тебя.

— Я пришел, — раздался из динамика голос Андрея Черкасова. — Открой дверь.

— Молодец, что пришел. Я чувствовал, что ты придешь сегодня.

— Где мать и сестра?

— Может, ты сначала поздороваешься? Все-таки давно не виделись. Я даже заскучал.

Костырин усмехнулся, и скины тотчас поддержали его шутку.

— Слезы лил! — крикнул Серенко.

— Места себе не находил! — поддакнул Федчиков.

Костырин поднял руку, и бритоголовые затихли.

— Где сестра и мать? — повторил Андрей.

— С ними все в порядке. Даю слово. Они нам не нужны, нам нужен ты.

— Открой дверь. Я хочу убедиться, что с ними все в порядке.

— Тебе придется поверить мне на слово. Жди у двери, малыш. Сейчас я выйду, и мы кое-куда прокатимся.

Дмитрий нажал на кнопку и отключил связь. Затем ткнул пальцем в Федчикова и Бачурина:

— Вы оба поедете со мной. Будете моими секундантами.

— Димон, а я? — спросил Бутов. — Возьми меня. Ведь это я достал ножи. Я и должен быть твоим секундантом!

Костырин задумчиво посмотрел на него:

— Хорошо. Когда все закончится, нужно будет махать лопатой. У тебя это получится лучше всего.

— У меня все хорошо получается, — с неожиданной злобой в голосе проговорил Бутов. И тут же осекся, встретившись глазами со взглядом Костырина. Тот смотрел пристально, не мигая. В глазах его не было никакой мысли, одна лишь страшная и мертвая пустота.

— Что ты имеешь в виду? — тихо, но отчетливо спросил Костырин.

— Я имею в виду, что я сам мог бы прикончить этого урода, — не растерялся Бутов. — И башку ему отрезать, если прикажешь.

Костырин улыбнулся.

— Спасибо. Но я как-нибудь сам. — Он повернулся к Серенко: — До моего приезда никому не открывать.

В кладовку не входить. Девчонку не трогать. Если позвоню и прикажу — прикончите их. Всем ясно? Скины закивали лысыми головами:

— Ясно.

Дмитрий хлопнул в ладоши:

— Все, парни, едем! — Он быстро и пружинисто поднялся с кресла.

13

Место, куда Костырин привез Андрея, находилось на самой окраине города, почти, за городом. Это был небольшой пустырь, с одной стороны которого располагалась большая свалка, а с другой — редкий березовый лесок. Неподалеку темнели ржавые гаражи. Место было пустынное и жутковатое.

— Димыч, может, мотор не глушить? — обеспокоенно спросил Бачурин. — А то ведь потом замучаемся заводить.

— Глуши, — коротко приказал Костырин. — Спешить нам некуда.

Андрей был молчалив и угрюм. Ещетам, уоткрытых дверей штаба, он снова повторил свой вопрос:

— Где мать и сестра?

На что Костырин ответил следующее:

— С ними все будет хорошо. Если ты еще хоть раз заикнешься о них, я позвоню моим парням, и они разобьют твоим родственницам головы.

Андрей замолчал и не проронил ни слова до самого пустыря.

Выбравшись из микроавтобуса, Бутов размял затекшие ноги. А Федчиков и Бачурин даже немного шутейно побоксировали, чтобы разогнать кровь по жилам. Андрей смотрел на их действия с презрительной усмешкой. Костырин же не сводил глаз с Черкасова. И глаза его сверкали от злобы и предвкушения скорой расправы.

— Вылезай из машины, — приказал он.

Андрей повиновался. Костырин захлопнул дверь и повернулся к своему врагу:

— Сначала я хотел просто прикончить тебя. Но тогда удовольствие будет слишком коротким, а я хочу насладиться твоей смертью. Ведь я так долго этого ждал. Короче, мы будем драться на ножах, Ты сделал большую ошибку, когда не добил меня. Можешь быть уверен, я такой ошибки не сделаю.

— Еще посмотрим, кого придется добивать, — глухо отозвался Андрей.

Костырин не удостоил эту реплику ответом. Он повернулся к Федчикову и приказал:

— Ножи.

Тот достал из-за пазухи ножи, завернутые в холщовую тряпку, развернул их и протянул Костырину..

— Вот, Димон, держи.

— Какого хрена ты суешь мне оба? Один отдай ему. — Дмитрий кивнул на своего врага.

Федчиков нахмурился.

— А какой?

— Любой, — ответил Костырин.

Федчиков вынул ножи из ножен, посмотрел на них, взвесил на ладони, затем тщательно осмотрел лезвия (даже пальцем их попробовал) и, поколебавшись, протянул один Андрею:

— Хватай, ублюдок.

Черкасов взял нож, крепко сжал его в пальцах и, повернувшись к Костырину, посмотрел, на него исподлобья.

— О! — усмехнулся тот. — Вот это уже другое дело. Узнаю этот взгляд.

— Дай слово, что отпустишь мать и сестру, — глухо и страшно проговорил Андрей. — Иначе я не буду драться и обломаю тебе весь твой поганый кайф.

Костырин стер усмешку с лица и серьезно ответил:

— Хорошо. Если победишь — их отпустят. Если сдохнешь — сдохнут и они.

Андрей страшно побледнел, на скулах его вздулись желваки. Однако он кивнул и, взяв нож на изготовку, сказал:

— Хорошо. Начи…

Не успел он договорить это слово до конца, как Костырин ринулся в атаку. При первом же его выпаде с лезвия брызнула кровь.

14

Когда Александр Борисович Турецкий подъехал к штабу молодежной организации «Россия для русских», оперативник Володя Яковлев был уже там. Он стоял на углу дома, метрах в десяти от двери и курил. Завидев Турецкого, махнул ему рукой.

Когда Александр Борисович подошел к оперу, тот доложил:

— Я здесь уже двадцать минут и успел осмотреться. Тут есть небольшое окошко. Вон оно, видите? Забрано листом железа, но лист этот привинчен к деревянной раме обычными шурупами. Их можно выкрутить.

Турецкий посмотрел на окошко и озадаченно сдвинул брови:

— Это займет много времени.

— Не очень, — возразил Володя. — Вон видите дом?

— Ну.

— Там хозяйственный магазин.

— Предлагаешь сходить и купить отвертку?

Яковлев качнул головой:

— Уже. — Он достал из кармана электроотвертку и показал ее Турецкому. — Аккумуляторы заряжены. Нужно только нажать на кнопку. Я не мог до вас дозвониться, иначе давно бы уже все отвинтил.

— Так какого же черта ты сейчас стоишь? — сурово сказал Турецкий. — Действуй.

Володя вышвырнул окурок и, ни слова не говоря, прошел к окошку.

— Следите за дверью, — бросил он Турецкому. Затем присел возле окошка на корточки и принялся за работу.

Моторчик отвертки тихо жужжал. Шурупы падали один за другим. Прошло не больше пяти минут, когда наконец последний шуруп, тихо цокнув, упал на асфальт. Володя придержал железный лист за край. Турецкий пришел ему на помощь, и вместе они беззвучно сняли его и отложили в сторону.

— Александр Борисыч, подстрахуйте за ноги. Я попробую пролезть, — сказал Володя и сунул голову в окошко.

Яковлев был стройным, мускулистым и гибким, поэтому проскользнул в окошко без особого труда. Турецкому понадобилось чуть больше времени — он был покрупнее Яковлева да и двигался не так ловко. Вскоре оба сыщика были внутри.

— Похоже на кабинет, — шепнул Володя Турецкому.

Тот кивнул и подошел к двери. Прижал ухо и прислушался. После чего повернулся к Яковлеву и шепнул:

— Судя по голосам, их там не меньше трех.

Володя кивнул и достал из кобуры пистолет. Турецкий аккуратно повернул ручку замка. Замок тихо щелкнул, и дверь приоткрылась. Голоса зазвучали громче, однако стало понятно, что доносятся они не из соседней комнаты.

Турецкий также достал пистолет. Он не любил держать в руках оружие и, уж конечно, не любил пускать его в ход. Но, судя по голосам, перевес сил был не в их пользу, и ему пришлось вооружиться.

— У меня есть фонарик, — шепнул Яковлев и действительно достал из кармана маленький фонарик.

Турецкий посмотрел на Володю, усмехнулся и шепнул одними губами:

— Запасливый.

Яковлев хмыкнул и пожал плечами — дескать, будешь тут запасливым с такой-то работой.

Держа оружие на изготовку, Александр Борисович распахнул дверь и шагнул и темный зал. Володя двигался за ним, освещая путь рассеянным, бледным лучом фонаря. Они прошли зал почти до конца, как вдруг Турецкий остановился и прислушался. Володя тоже остановился. Теперь и он услышал слабый шорох, и шорох этот исходил от дощатой двери, расположенной в самом углу зала, в небольшой нише под широкой трубой. Александр Борисович посмотрел на Володю, тот кивнул.

Они тихо подошли к двери. Шорохи стали слышны совсем явственно. Кроме того, к ним добавился еще один звук — то ли собачье поскуливание, то ли тихий человеческий плач.

За стеной раздался взрыв хохота. Воспользовавшись этим звуковым прикрытием, Турецкий быстро поддел пальцем щеколду и распахнул дощатую дверь. Володя направил во мрак луч фонарика, и сердца сыщиков дрогнули. Желтый луч выхватил из мрака перепуганные лица женщин. Они лежали на полу, прижавшись друг к другу. Рты их были заклеены скотчем; скотчем же были перетянуты руки и ноги.

Турецкий взялся за фонарик и направил луч себе на лицо, чтобы женщины видели, кто перед ними. Потом поднес палец к губам, призывая пленниц хранить молчание, и снова перевел луч на их лица. Женщины зажмурились и закивали.

Запасливый опер Яковлев достал из кармана складной нож, подошел к женщинам и, склонившись, при свете фонарика быстро перерезал скотч, стягивающий им руки и ноги. Затем они вдвоем помогли женщинам подняться на ноги. Пленницы были страшно измучены. Ноги их почти не держали, каждое движение отзывалось острой болью во всем теле. Но вели они себя мужественно. Не издали ни одного стона.

Медленно, шаг за шагом, пересекли они зал и вошли в кабинет. Мария Леопольдовна тяжело опустилась на стул. Седые волосы были растрепаны, кофточка порвана на груди. Володя Яковлев осторожно, стараясь не причинить боль, отклеил скотч с губ Марии Леопольдовны и Насти. На обескровленных губах пожилой женщины темнели ссадины. Губы Насти были разбиты, на них запеклась кровь.

— Теперь заприте дверь на замок и сидите тихо, — шепнул женщинам Турецкий. — Мы скоро вернемся. Все будет хорошо.

Настя слабо улыбнулась и кивнула в ответ.

Турецкий и Яковлев вышли из кабинета, дождались, пока за спинами у них щелкнет замок, и, стараясь ступать как можно тише, двинулись через зал.

15

Бритоголовых было четверо. Двое гоняли шары по бильярдному столу. Третий сидел в кресле с бутылкой пива и листал «Плейбой». Четвертый валялся на диване с закрытыми глазами и в наушниках. Его ступни, обутые в тяжелые армейские ботинки и закинутые на подлокотник дивана, подергивались в такт музыке, слышимой ему одному.

— Во, сука, хорошо устроился, — завистливо сказал Серенко, перехватывая поудобнее кий и глядя на лежащего. — И музон в ушах, и диван под жопой.

— А я давно Димычу говорил, что надо нам сюда «сидюшник» прикупить, — немедленно отозвался второй скинхед, напарник Серенко. — Без музыки как-то хреново.

— Ага, прикупишь с ним, — кисло отозвался третий скинхед, откладывая «Плейбой». Затем приосанился и проговорил, передразнивая манеру Костырина: — «Музыка расслабляет, а мы должны быть сильными!»

— А че, похоже! — ухмыльнулся Серенко. Он поднял руку и глянул на часы. — Что-то Димыч не звонит. Может, звякнуть ему на мобилу?

— Он тебе потом по башке кием звякнет, — заметил второй бильярдист.

Серенко вздохнул:

— Да, точно. — Он допил пиво, швырнул бутылку в урну и спросил: — Чуваки, у нас пиво еще есть?

— Неа, — отозвался любитель «Плейбоя», — надо кому-то за догоном бежать.

— Димыч велел всем здесь сидеть, — заметил бильярдист.

— Димыч, Димыч, — поморщился Серенко, которому страшно, просто до муки душевной, хотелось пива. — У нас что, своих мозгов нет? Надо сбегать, и все тут.

Любитель «Плейбоя» посмотрел на него с явной насмешкой:

— Давно ты таким храбрым-то стал, Серый? Забыл, как Костырин Бачурина отхреначил, когда тот на акцию пьяным пришел? То-то же. Если хочешь — беги. А я себе не враг. Как-нибудь перетерплю.

Серенко подумал и сказал:

— Да. Придется терпеть. Слушайте, пацаны, может, пойдем хоть девку пощупаем? Все равно ей подыхать, а нам не так скучно будет.

В глазах любителя «Плейбоя» засветился живой интерес. У бильярдиста на щеках проступил румянец. Он тоже был не прочь пощупать красавицу блондинку, запертую в кладовке.

— А если Димыч узнает? — неуверенно спросил он.

Серенко ухмыльнулся:

— Откуда? Телка ему ничего сказать не сможет, у ней пасть заклеена. Только если ты проболтаешься.

Любитель «Плейбоя» задумался. Он явно склонялся к мысли, что Серенко прав. Бильярдист, который был здесь самый молодой и для которого вопрос уже был решенным, положил кий на стол и нетерпеливо сказал:

— Чур, я первый! Пока вы мозгами шевелите, у меня ширинка лопнет.

— Отдохнешь! — резко осадил его Серенко. — Играем по старшинству. Занимай очередь с конца, сынок.

Любитель «Плейбоя» вскочил с кресла. Глаза у него ярко горели от. предвкушения кайфа, на губах застыла похотливая ухмылка.

— Я пойду ее приведу!

— Давай, — согласился Серенко. — Один-то справишься?

— Да уж как-нибудь доволоку.

Любитель «Плейбоя» подошел к двери, ведущей в соседний зал. Но не успел он взяться за ручку, как дверь сама распахнулась, и мощный удар по зубам отбросил бритоголового назад. Он пролетел метра два и рухнул на пол, стукнувшись затылком о ножку бильярдного стола. На пороге, с зажатыми в руках пистолетами, стояли Турецкий и Яковлев.

— Всем руки за голову! — заорал опер Яковлев. — Милиция!

От неожиданности Серенко и молодой бильярдист лишились не только дара речи, но и способности двигаться. Так что Яковлеву пришлось повторить свой приказ, только в гораздо более жесткой и даже нецензурной форме. Это подействовало. Серенко испуганно отбросил кий и поспешно поднял руки за голову. Молодой скинхед последовал его примеру.

— Дернитесь — вышибу мозги, — душевно пообещал скинам Володя Яковлев.

Сыщики вошли в зал. Яковлев подошел к лежащему на диване скинхеду и сдернул с его головы наушники. Тот открыл глаза и попробовал вскочить, но Яковлев ударом кулака уложил его обратно.

— Лежать!

Опер терпеть не мог скинхедов, поэтому особо с ними не церемонился. Турецкий обогнул бильярдный стол и подошел вплотную к Серенко, по-прежнему держа в руке ствол. Он прищурил на бритоголового свои серые холодные глаза и сухо спросил:

— Где Костырин?

— Э-э… — замычал Серенко.

Турецкий поднес пистолет к его лицу и повторил вопрос еще более холодным и жестким голосом:

— Я спрашиваю: куда уехал Костырин?

Серенко был бы и рад ответить, но от ужаса у него перехватило дыхание, и он лишь мычал в ответ что-то невразумительное.

— На пустырь! — испуганно выпалил за него молодой бильярдист. — Он уехал на пустырь. У них там дуэль. С граффером!

— Где это? Диктуй координаты! — потребовал Турецкий.

Бильярдист поспешно продиктовал. Турецкий достал телефон и набрал номер Грязнова:

— Слава, привет. Это Турецкий. Нужно срочно выслать наряд. Координаты я продиктую.

16

…На этот раз увернуться Андрей не успел. Лезвие ножа больно ужалило его в плечо. Он вскрикнул и отскочил назад. Костырин усмехнулся, поднес нож к лицу и лизнул окровавленное «лезвие. Серые глаза скинхеда горели безумным холодным огнем.

— Ну как? — насмешливо спросил он. — Понравилось? Это только начало!

Андрей схватился рукой за кровоточащее плечо. Костырин, не давая графферу прийти в себя, вновь прыгнул на него. На этот раз нож скинхеда резанул Андрею по ладони, которую тот машинально выставил вперед, чтобы защититься. Андрей вскрикнул и быстро отбежал в сторону. С ладони закапала кровь. Глядя на его искаженное от боли лицо, Костырин захохотал.

— Ну! — весело рявкнул он. — Так кто из нас сильнее, сучонок? Твою мамашу я закопаю рядом с тобой, понял!

Андрей скрипнул зубами, опустил окровавленную руку и пригнул голову, как это делают боксеры перед атакой. Они рванулись навстречу друг другу одновременно. Лезвия ножей засверкали в ярких лучах весеннего солнца.

Мочи его, Димыч! — крикнул, подбадривая вождя, Федчиков.

— Вали урода! — поддержал друга Бачурин.

Противники столкнулись и, вцепившись друг в друга, рухнули на землю. Оба были ранены. Жухлая прошлогодняя трава вокруг них быстро окрасилась в красный цвет. Рыча как звери они стали кататься по траве, нанося друг другу удары и уворачиваясь. Андрей перехватил руку Костырина и вцепился ему в запястье зубами. Тот взвыл и ударил Андрея головой в переносицу.

— Вали! Мочи! — орали Федчиков с Бачуриным, подпрыгивая на месте от возбуждения. Их так и подмывало наброситься на Андрея и размозжить ему лицо и голову тяжелыми, подбитыми железом ботинками. Однако оба хорошо помнили приказ Костырина и боялись ввязываться в драку.

Увлеченные побоищем, Бачурин и Федчиков не заметили, как Бутов зашел им за спину и опустил руку в карман кожаной куртки.

Тем временем противники откатились друг от друга и тяжело поднялись на ноги. Оба они хрипло дышали, оба истекали кровью. Лоб Костырина пересекал алый порез, кровь капала ему на брови и стекала к глазам, мешая смотреть. Костырин вытер лоб рукавом и усмехнулся. Андрей выглядел еще хуже. Нос у него был сломан, лицо вспухло от багровых гематом. Искалеченная левая рука беспомощно висела вдоль тела. С кончиков пальцев беспрерывно капала кровь.

— Димыч, может, тебе помочь? — спросил Федчиков, сверля Андрея ненавидящим взглядом и наступая на него.

— Нет, — прохрипел Костырин. — Я сам. Отойди.

Федчиков остановился и нехотя отошел назад. Костырин вновь вытер рукавом лоб, злобно ухмыльнулся и прохрипел:

— Урок», падла… Вместе с мамашей и маленькой сучкой…

Андрей со звериным ревом бросился на него. Он налетел на Костырина всем телом, намереваясь сбить его с ног, но Костырин устоял. Он вскинул нож и воткнул его Андрею в бок. Тот застонал и отступил назад. Из разорванной куртки хлынула кровь.

— Ты его достал! — восторженно заорал Бачурин.

— Добей урода! — поддержал Федчиков.

Андрей стоял, слегка пошатываясь и зажав ладонью кровоточащий бок. Костырин сплюнул кровь, выставил перед собой нож и бросился на Андрея.

В этот-то момент и прогрохотал выстрел. От неожиданности Федчиков и Бачурин подскочили на месте и в ужасе заозирались по сторонам. Увидев в руке Бутова пистолет, они изумленно на него уставились. Первым пришел в себя Федчиков.

— Бут, ты че? — недоуменно протянул он. — Ты зачем пушку достал?

— Сука! Он убил Димыча! — заорал вдруг Бачурин.

Федчиков обернулся на крик. Костырин лежал на земле и нелепо загребал грязь ногами. Андрей стоял рядом и удивленно смотрел на него. Федчиков резко повернулся к Бутову.

— Ты че сделал, урод? Ты з^чем стрелял?

— Тише! — сказал Бутов. — Он предатель, ясно? Он стучал на нас ментам.

— Каким ментам, урод? Это же Димыч!

— Он убил его! Убил! — орал Бачурин.

— Брось ствол! — рявкнул Федчиков и сделал шаг по направлению к Бутову.

— Стой! — осадил его тот и выставил перед собой пистолет. — Стой, говорю!

Однако Федчикова этот окрик не остановил. Он продолжал угрюмо и медленно наступать. Пистолет в руке Бутова пролаял дважды. Федчиков остановился как вкопанный, потом упал на колени и, секунду постояв на коленях, медленно повалился лицом в траву.

На жирном лице Бачурина появился неописуемый ужас.

— Ты и его убил, — проговорил он дрожащим голосом. — Ты и его убил.

Бутов был бледен.

— Да, убил, — сказал он, стараясь совладать с голосом. — И тебя убью, если не заткнешься.

— Зачем? Зачем ты его убил?

— Костырин был предатель. Я должен был его ликвидировать. Мне приказал Кирилл Антонович. — Бутов перевел пистолет на Андрея. — Эй, ты! — крикнул он. — Тебе говорю! Граффер!

Пальцы Андрея разжались, и нож воткнулся в землю. Он повернулся к Бутову и спокойно посмотрел на направленный на него пистолет. Где-то вдалеке послышался вой милицейской сирены.

— Бут! — позвал «свихнувшегося» приятеля Бачурин. — Бут, менты! Слышишь?

Вой сирены приближался.

— Бут, очнись! — заорал Бачурин. — Надо сматываться!

Взяв Андрея в прицел, Бутов нажал на спусковой крючок. Курок сухо щелкнул, но выстрела не последовало. Бутов нажал на спуск еще несколько раз. Пистолет несколько раз прощелкал вхолостую.

Милицейские сирены завывали совсем уже близко.

— Бут, смываемся! — крикнул Бачурин, повернулся и, не дожидаясь ответа, побежал к микроавтобусу.

Бутов озадаченно посмотрел на пистолет.

— Патроны… — растерянно пробормотал он. — Обойма была не полной.

Андрей хрипло выдохнул и медленно опустился на землю. Он видел, как Бутов яростно швырнул пистолет в траву и побежал к микроавтобусу. Слышал, как Бачурин безуспешно пытается завести машину. Потом перед глазами у него все поплыло, и он потерял сознание.

17

Константин Дмитриевич Меркулов сидел, откинувшись в кресле, и барабанил пальцами по столу. Одет он был несколько экстравагантно и, можно сказать, молодежно — в черный вельветовый пиджак, белую шелковую рубашку и джинсы с модными потертостями на коленках.

— Что за маскарад? — поинтересовался Турецкий, усевшись в кресло.

— Да вот, понимаешь, идем сегодня с Лялей в арт-галерею. Наш племяш заделался художником и свел Лялю с московской богемой. Она в восторге. Сегодня у них там какая-то не то вечеринка, не то презентация. Короче, нас пригласили. Одежду подбирала жена, я уж не стал возражать.

Турецкий окинул плотную фигуру Меркулова скептическим взглядом. Усмехнулся:

— А что, тебе идет. Скоро сам картины начнешь писать, в таком-то прикиде. Не хватает только бархатного берета и палитры в руках.

Меркулов нахмурился и сказал с напускной строгостью:

— Похохми мне еще, Петросян. Давай по делу, у меня мало времени. По телефону ты отчитался, теперь давай подробней. Что там бритоголовые? Говоришь, начали колоться?

— Еще как! Когда речь зашла о спасении собственных задниц, почти все скинхеды оказались вполне вменяемыми ребятами.

— Да неужто?

— Точно тебе говорю. Заговорили и Серенко, и Бачурин, и Бутов. Они все дают признательные показания.

Меркулов вновь побарабанил пальцами по крышке стола.

— Что ж, это хорошо. История эта наделала много шума. О тебе теперь все газеты пишут. Читал?

— Не обо мне, а о Черкасове. Кстати, после всех этих публикаций о нем даже книгу писать собираются. Мне сегодня звонил по этому поводу один сочинитель… М-м… Фамилию запамятовал, но мужик известный…

Меркулов пожал плечами:

— Не знаю, я беллетристику не читаю. Предпочитаю мемуары. Кстати, как там наш герой?

— Андрей Черкасов еще в больнице. Но врачи говорят, что кризис миновал и с ним все будет в порядке. Парень здорово нам помог. Это ведь по его подсказке мы изъяли пистолеты Макарова дома у Федчикова и Бачурина. Экспертиза определила, что в судью Жукову стреляли из пистолета Федчикова. За пистолетом Бачурина тоже числятся кое-какие грехи. Правда, не столь фатальные. Федчиков, как ты знаешь, мертв. А Бачурин, когда его приперли к стенке, во всем сознался… Плакал даже… — Турецкий усмехнулся. — Омерзительное, между прочим, зрелище.

— Могу себе представить.

— Бачурин назвал нам заказчиков убийства Жуковой. Это лидер партии «Союз славян» Садчиков и его спонсор и компаньон — банкир Кожин. Они же организовали взрыв машины следователя Рамишевского. Кроме того, именно Садчиков, пользуясь своими криминальными связями, снабжал бритоголовых оружием. Мы взяли его вчера, в семь утра. Банкира Кожина — часом позже.

— И как?

Александр Борисович дернул бровью:

— Пока молчат. Но отвертеться им уже не удастся. Мы провели серию обысков и обнаружили взрывные устройства и оружие в подвале здания, занимаемого «Союзом славян».

— А как насчет генерала Костырина?

Турецкий кивнул:

— Взяли мы и Костырина. Там тоже больших проблем не было. Как-то раз Костырин-старший и его племянник имели неосторожность беседовать, о «делах» в присутствии Бутова. Тот расписал их разговор буквально по ролям. Пришлось немало попотеть, но думаю, доказательная база будет надежная. Мы уже арестовали ближайшего сподручного генерала Костырина — капитана Старостина.

— Да, ты мне говорил о нем по телефону. Он, кажется, сотрудник экспертно-криминалистического управления ГУВД Санкт-Петербурга?

— Так точно. Мы. свели его на очной ставке с Семеном Кондаковым…

— А Кондаков, если не ошибаюсь, это друг нашего граффера? — уточнил Константин Дмитриевич.

— Угу. Только, боюсь, бывший друг. Он предал нашего граффера, рассказал Старостину, где он скрывается. Старостин доложил генералу, а тот — своему племяннику. На дачу профессора Киренко скины нагрянули втроем — Федчиков, Бачурин и Серенко. Убил профессора Федчиков. Зарубил топором. Кроме того, Серенко признался, что участвовал в убийстве подружки Черкасова — вьетнамки Таи.

Турецкий достал из кармана сигареты и закурил. Меркулов терпеливо ждал. Александр Борисович помахал рукой, отгоняя дым от лица, и продолжил:

— Генерал Костырин надломлен. Рассказал все и даже больше. Во время допроса пришлось даже вызвать ему врача. Э-э… Как же там звучит его диагноз? Не помню. В общем, нервное перенапряжение, отягченное всякой непроизносимой медицинской лабудой. Он сейчас в больнице.

Турецкий кашлянул и горстка серого пепла, сорвавшись с сигареты, спланировала на рукав пиджака Меркулова. Тот испуганно затряс рукой.

Александр Борисович виновато улыбнулся:

— Прости.

— «Прости», — передразнил Меркулов. — А если бы прожег? Представляешь, что бы со мной жена сделала! И с тобой, кстати, тоже. Так что зря смеешься. — Успокоившись, Константин Дмитриевич вновь откинулся на спинку кресла и деловито уточнил: — Значит, доказательная база намечается внушительная?

Турецкий кивнул:

— Угу. Андрей Черкасов собрал огромный изобличительный материал. Честно говоря, без него нам пришлось бы туго. Я выделил в отдельное производство дела, связанные с убийствами скинхедов и графферов. Это дело заканчивает группа Володи Яковлева. Ну что тебе, еще рассказать?

Меркулов вновь досмотрел на часы:

— Боюсь, что разговор нам придется продолжить завтра.

— Художники заждались? — насмешливо поинтересовался Турецкий.

— Ага.

— Представляю! Сидят сейчас, бедные, перед мольбертами и так грустят, что даже рисовать не могут. Когда же, думают, придет Константин Дмитриевич?

— Будешь издеваться — уволю, — грозно пообещал Меркулов.

Александр Борисович фыркнул:

— Как же, уволишь! Ты меня и в девяносто лет в отставку не отпустишь. Кстати, если-тебе не нальют на презентации, милости прошу вечером ко мне. Мы решили закатить что-то вроде банкета.

— А кто будет? — оживился Меркулов, для которого перспектива посидеть за столом со старыми друзьями была гораздо привлекательнее перспективы напиться шампанского в компании незнакомых чудаков.

— Я, Ирина, Слава Грязнов и Володя Яковлев. Грязнов купил какую-то супер-редкую водку. Называется «Выборнова».

— Польская?

— Ага.

Меркулов значительно кивнул:

— Неплохая вещь. С чего это он так разорился?

— Проспорил. Я бы и на нашу согласился, но ты же знаешь, как Слава любит попижонить.

— Проспорил, говоришь? — Константин Дмитриевич покачал головой. — Н-да… Скоро на пенсию, а у вас еще детство в одном месте не переиграло. Из-за чего хоть спор?

— Да так, долго объяснять.

Меркулов опять задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Знаешь что… А ну их к черту этих художников! Сейчас позвоню жене и скажу, что у меня дела.

— Отличная идея! — одобрил Турецкий. — Только пиджак свой щегольский смени. А то у Грязнова взыграют комплексы, и он побежит покупать себе смокинг!

— Обязательно, — засмеялся Меркулов и потянулся за телефонной трубкой.