Это приехал Карп Коробейников, управляющий. Он поклонился в дверях:
—Помоги вам Христос, барин!...
Аполлон не обратил на его приветствие ровно никакого внимания, опять бросился в постель.
—Давно тебя не было, Карп. Ты не болел? — впрочем, задав вопрос, Аполлон не дожидался ответа, кивнул в угол комнаты, за ширму. — Там... поешь что-нибудь...
Карп с сумрачным видом доставал из корзины продукты и выкладывал их на стул, а также на широкий подоконник:
—Вот хлеб от Марфы. Как всегда, теплый был, когда Марфа его заворачивала...
—Как Марфа поживает? — спрашивал Аполлон, без интереса поглядывая на хлеб, завернутый в крестьянский платок.
—Поживает, слава Богу!... А вот масло от Феклы...
—Как там Фекла? — перед мысленным взором Аполлона появились руки этой женщины — красноватые, припухшие, пахнущие молоком, но лица ее вспомнить не мог. — Не забыла еще, как я помогал взбивать ей масло?
—Слава Богу!... А вот сало от Степана...
—Экий набожный ты человек, Карп... Здоров Степан?
—Здоров. А набожный... обыкновенный.
Аполлон подумал, что пора бы уже вставать.
—А как барышни Кучинские? Замуж не повыходили?
—Да Бог с ними — с барышнями...
Аполлон улыбнулся сквозь дрему:
—Заладил: Бог, Бог...
Карп не ответил, тихо стоял у стола.
—Что молчишь, Карп?
Управляющий опять не ответил.
Аполлон в удивлении открыл глаза, обернулся:
—Карп?
Карп Коробейников тыльной стороной ладони утирал слезу со щеки.
Предчувствие кольнуло Аполлона в сердце:
—Что?
—Беда у нас, барин.
—Брат Аркадий? — Аполлон сел в постели; дрему как рукой сняло. — Что с братом? Почему молчишь?...
—Помер ваш брат, барин...
—Ах ты Господи!... — Аполлон покачал головой. — Почему сразу не сказал?... Масло... сало... Когда?
—Вчера, — Карп громко высморкался в платок, вытер покрасневшие глаза. — В минуту и помер, не мучился. Барин Кучинский с ним в игру турецкую играли... Глядь, а Аркадий Данилыч — белый, как мел, и не дышит... Бог прибрал. Хорошая смерть...
Аполлон уже одевался.
—Лошадей на постоялом дворе оставил?... С тобой поеду...
—Хорошая смерть... Прибрал Господь... — твердил себе Карп.
В поместье Аполлон пробыл три дня.
Похоронил брата, почтил его память тризной, принял соболезнования соседей. Приходили крестьяне с подношениями; принял крестьян, подношений не взял; угостил мужиков водкой — дабы помянули добрую православную душу упокоившегося.
Барышни Кучинские приезжали отдельно; смотрели на Аполлона с приличествующим случаю сочувствием, но и с прежним интересом. По умершему вздыхали...
Графа Кучинского Аполлон просил приглядеть за поместьем и отбыл обратно в Петербург. Совсем отвык Аполлон от деревни: чувствовал себя в ней, будто рыба в тесной заводи. Да и все в доме слишком ощутимо жило присутствием брата — казалось, звякнет сейчас в комнатке колокольчик и кто-нибудь из челяди бросится на зов переворачивать страничку или ноги одеялом прикрыть... Тягостно было оставаться здесь более трех дней.
А в Петербурге — иная беда... Говорят: отворяй ворота!...
Уже на пороге дома Аполлон узнал, что Милодора... заключена под стражу.
Это сказал Антип — дворник был растерян и испуган, и добиться от него подробностей Аполлон, как ни старался, не смог. Почему Милодора взята под стражу, при каких обстоятельствах — этого дворник не знал. Судя по всему, Антипа теперь более заботил его завтрашний день. Сказал только про какую-то железную карету...
—Под стражу... под стражу... под стражу... — стучало и щемило сердце.
—Экое несчастье!... — с потерянным видом вздыхал Антип.
Аполлон не стал мучить старика расспросами. Подробностей в этом доме можно было добиться только от одного человека. И Аполлон быстрым шагом направился в комнатку к Устише.
Горничная не ответила на стук.
Дверь не была заперта, и Аполлон вошел. Осмотрелся в полумраке. Устиша стояла перед образами на коленях и молилась. Она была бледна, глаза заплаканы.
Аполлон раздернул занавески на окне и спросил у Устиши, что произошло в его отсутствие.
Девушка, хоть и была в сильно расстроенных чувствах, рассказала обо всем довольно связно: без плача и чувственных восклицаний...
На следующий день, как Аполлон уехал, а вернее — на следующую ночь, — под утро, когда уж на улице забрезжил свет, Устиша услышала некий шум у подъезда; окно ее как раз над козырьком... Это громыхал экипаж — он именно громыхал — старый, обитый железом. Устиша уже по шуму узнавала его, поскольку господин Карнизов всякий раз, как приезжал после службы, приезжал именно на этом экипаже. Шум стих. «Что-то припозднился господин Карнизов...» — с этой мыслью Устиша начала засыпать, как услышала новый шум, уже в покоях госпожи, за стенкой. Госпожа будто вскрикнула и кого-то позвала... Потом слышались мужские голоса, топот, что-то упало со столика и разбилось. Когда все стихло, Устиша бросилась к окну и увидела Карнизова и троих солдат, которые вели госпожу Милодору к железному экипажу — вели ее в чем была, не позволив даже как следует одеться...
— Вы не поверите, Палон Данилыч... — Устиша удрученно покачала головой. — Они укрыли плечи госпоже Милодоре скатертью...
... Карнизов взял Милодору под утро, озираясь по сторонам, как тать[10], шипя на своих солдат, чтоб не слишком топали...
Устиша видела из окна, что Карнизов сунул Антипу кулак под нос, а Антип вытянулся во фронт. Грохнула дверца, скрежетнул засов, Карнизов вскочил на подножку, и карета загромыхала в сторону стрелки острова...
—Как вы думаете, Палон Данилыч, надолго ее забрали или не надолго? Или насовсем?... — голос Устиши стал тоненьким, она готова была разрыдаться.
—Что ты, глупая, говоришь! — Аполлон изменился в лице от таких слов. — За что ее вообще увозить-то было? Все дело скоро прояснится, там поймут, что за ней вины нет, и госпожу твою отпустят, — но Аполлон сам не верил в то, что говорил, и потому его голосу недоставало уверенности. — Попомни мои слова...
Он пребывал в неком оглушенном состоянии. Разум сейчас не охватывал всей величины свалившихся на плечи Аполлону бед — для этого требовалось хоть какое-то время.
—И еще... — девушка схватила за рукав Аполлона, направившегося было к выходу из комнаты. — Вчера под вечер приезжал граф. Сказал, что госпожа в крепости... Ее, верно, сразу повезли туда... А виноват во всем этот... красивый такой... офицер...
—Остероде? — бледнея, подсказал Аполлон.
—Да, он — «роде»...
—Как же так! Донес? Он? — Аполлон отказывался верить тому, что слышал. — Но это же бесчестно!...
—Я не могу знать, — всхлипывала Устиша. — Но, конечно же, бесчестно. Увивался тут, строил глазки, кушал с дорогих блюд. А потом отплатил...
Аполлон потер себе лоб:
—Что он, впрочем, мог донести?...
—Он будто проштрафился в чем-то, и его взяли под арест, а он, чтобы обелиться, наговорил на Милодору и на всех... И на вас тоже... — Устиша подняла на Аполлона заплаканные глаза. — Вам нельзя быть здесь, Палон Данилыч... Вам куда-нибудь уезжать нужно...
—Да, да... — Аполлон вежливо, но настойчиво, высвободил рукав. — Что еще сказал граф?
—Велел прислуге стоять на одном: господа гаданиями занимались; господа со скуки вызывали духов — если спросит кто... И больше-де прислуга ничего не знает...
Аполлон кивнул и вышел из комнаты. Он быстро шел по коридору. Охваченный ненавистью к Карнизову, в коем видел средоточие всех бед, Аполлон не видел ничего вокруг себя. Только дверь — дверь в зал, в котором жил поручик... Далекий предок, решительный и сильный, штурмовавший некогда бастионы Ниеншанца, любимец великого Петра, пробудился в Аполлоне...
Чья-то тень метнулась в сторону в полутемном коридоре, Аполлон прошел мимо, не различая человека.
Из-за спины послышался голос:
—Пал он Данилыч!... — это был голос лекаря Федотова. — Погодите! Вы куда?... На пару слов, молодой человек...
—Пустое все... — Аполлон даже не оглянулся.
Федотов пытался забежать вперед:
—Господи! Да на вас лица нет... Может, еще не все так худо... Может, отпустят еще...
Но Аполлон только ускорил шаг.
—Господин Романов, на минутку!... — Василий Иванович, добрая душа, спешил следом. — Послушайтесь меня... Не делайте этого, Аполлон!...
Но вот уже перед Аполлоном была эта дверь. И он, еще прибавив шага, почти перейдя на бег, ударил в эту дверь плечом. Дверь была красивая, наборная — филенчатая. И вид имела внушительный. Но под ударом крепкого плеча перекладинки переломились, и дощечки-филеночки со звоном посыпались на пол...
—О Господи!... — простонал Федотов за спиной. — Ну как теперь с этим быть?
Аполлон ногой доломал дверь и вошел в зал.
Карнизова здесь не было. Только перепуганный Карлуша с зловещим карканьем метался от окна к окну и бился в стекла тяжелым клювом.
Лекарь Федотов вздохнул с некоторым облегчением:
—Вы должны успокоиться, Аполлон Данилович...
—Зачем? — все еще озираясь, Аполлон сжимал кулаки.
—Поверьте, мы все переживаем за госпожу Милодору, но ведь не бросаемся здесь двери ломать — тем более что этим ничего не докажешь. А вы — молодой благоразумный человек — испортите себе этим скандалом жизнь, карьеру.
—Жизнь! Карьера! Зачем все? — воскликнул Аполлон, в возбуждении расхаживая по залу.
Федотов, добрая душа, схватил Аполлона за рукав:
—Карнизов — страшный тип. Неужели вы не поняли еще? Он и вас запросто упечет за решетку.
Аполлон горько улыбнулся:
—Быть может, это было бы кстати.
—Пойдемте, пойдемте, Палон Данилыч... Скажем Антипу, чтоб починил дверь...
В эту минуту донесся шум с улицы. Аполлон знал уже этот шум: пару раз видел (и слышал), как поручик Карнизов приезжал со службы. Громыхал по брусчатке старый железный экипаж без рессор...
Карлуша, заслышав этот отвратительный шум, закаркал как будто торжествующе.