его у него за спиной, — на Аполлона, конечно же... За озорством, лукавством в глазах Милодоры стояла любовь. Эта любовь, которую женщина как бы не спешила обнаружить, — была главным в картине. И это главное Холстицкому удалось. Все остальное — образ охотницы Дианы, атрибуты этого образа, пейзажный фон — было только средствами подчеркнуть глаза Милодоры... Глаза, которые любили.
Вероятно, Холстицкий продолжал работу над портретом и в последние дни. Об этом он, кстати, и заговорил:
— Я дописываю ее сейчас. И знаете, как-то легчает на душе. Будто дом, в котором мы все живем, не осиротел, и госпожа Милодора вот-вот вернется...
Аполлон не успел ответить. Холстицкий, оглядев его, покачал головой:
— Боже! Что с вами случилось? Вы весь мокрый...
— Какое это имеет сейчас значение! — Аполлон извинился за ночное вторжение и направился к себе.
Аполлон, конечно, не ощущал, что некие новые силы появились в нем от лицезрения образа Милодоры. Но в нем вдруг появились спокойствие, так нужное ему именно сейчас, и уверенность, что Холстицкий прав, что с Милодорой ничего более ужасного, чем уже случилось, не случится, и она в конце концов благополучно вернется домой — прекрасным солнечным днем...
О, что это будет за день! Это будет счастливейший для Аполлона день в жизни. Его надо только дождаться, если уж не сумел приблизить...
«Не сумел приблизить...» — Аполлона больно уколола эта мысль.
Он, кажется, сделал все, что от него зависело: ходил по департаментам, писал ходатайства на имена ответственных чиновников и даже на Высочайшее имя, согласился на унизительную беседу с Карнизовым, выстаивал на площади, прося аудиенции... Он разве что не штурмовал крепость, собрав вокруг себя каких-нибудь головорезов (кабы он писал роман вроде того, что писала Милодора, он точно использовал бы и этот ход, и заставил бы своего героя пойти на приступ; но в реальности все обстояло не так романтично и просто, как это могло выглядеть в глазах романиста)...
А еще Аполлон не искал встречи с графом Н. Однако не искал он этой встречи не потому, что видел в графе соперника или что-то в этом роде, — нет. Просто все вокруг говорили, что графа нет в Петербурге. И это было похоже на правду. Ведь графа в любой момент тоже могли препроводить в крепость.
Глава 32
Сердобольный солдат приносил ей кипяток, и Милодора пила, обжигаясь, и кашель, душивший ее, на некоторое время отступал. Должно быть, в болезни ее наступил кризис. Милодора знала откуда-то, что кризис всегда наступает ночью. Была ночь... Всюду была темнота. Милодора видела только свои руки, помятую кружку и руки солдата — большие, с желтыми мозолями и крепкими узловатыми пальцами... Но в какой-то момент Милодора заметила, что руки солдата изменились — они как бы постарели и усохли, побледнела кожа, проступили голубые жилы. Ошибки быть не могло: руки, в очередной раз подавшие ей кружку, — были руки немолодого человека (конечно, не такие, какие были у покойного супруга ее Федора Лукича Шмидта — дрожащие, пожелтевшие, с темно-коричневыми пигментными пятнами, — но и не двадцатилетнего солдата)... Сделав глоток, Милодора подняла глаза:
— Кто вы? — она не могла разглядеть этого человека. — Как вы здесь оказались?
Светлое пятно лица проступило из темноты. В первую секунду Милодоре все же почудилось, что это явился из небытия старый Шмидт, что он выбрался-таки из темного дальнего угла и теперь начнет ее мучить — мучить своими извращенными фантазиями.
— Разве вы не узнаете меня, Милодора Николаевна? — здесь, в этих стенах никто еще не говорил с Милодорой таким добрым теплым голосом.
Все плыло у нее перед глазами.
— Я вас знаю?
— Это пот, что катится со лба, — сказал добрый голос. — Он застилает вам глаза...
— Пот? Да, наверное... Это плохо.
— Напротив! Это хорошо, что появился пот. Это может означать, что наступил перелом в болезни... Смею надеяться — в лучшую сторону...
— Ваш голос мне знаком, — Милодора закрыла глаза, которые все равно ничего не видели. — Вы, наверное, пришли ко мне во сне?
Человек осторожно промокнул ей глаза платочком.
— Боже, до чего нужно довести человека, чтобы он меня принимал за сон.
— Это вы, доктор Федотов? — улыбаясь, спросила Милодора и открыла глаза.
— Я. Я, голубушка... Но только никакой я не сон, — Федотов и сам готов был прослезиться. — Теперь вы видите меня, надеюсь. И подадите какой-нибудь знак — убедите в ясности вашего разума. Вы пришли в себя совершенно?.. Вы только что бредили...
Милодора крепко взяла его за руку, будто страшилась, что он вдруг исчезнет — так же внезапно для нее, как и появился.
— Да, я вижу, что вы не сон... И сознание мое ясно... Но коли вы не сон, то ответьте: правда ли, что произошло это несчастье?
— Что за несчастье?
— Непоправимое... ужасное несчастье...
— Какое, голубушка? Самое большое несчастье — что вы еще здесь, в этой проклятой норе.
— А то несчастье... — сбилась на шепот Милодора, — что Палон Данилыч... умер...
— Кто вам такое сказал!... — переменился в липе Василий Иванович.
— Карнизов сказал... Доктор Федотов покачал головой:
— Видать, Карнизов не относится к числу ваших друзей. Впрочем, никто и не думает иначе.
Милодора теперь смотрела на него, как на ангела, спустившегося с небес.
— Значит, Аполлон жив? Жив?.. Ну что же вы молчите, доктор!...
— Жив он, да... Но мне кажется, вы еще в бреду...
— Господи! Я всегда чувствовала это. Я не верила... — Милодора порывалась встать.
Федотов удерживал ее:
— Жив Аполлон Данилыч... А вы лежите, голубушка. Вам надобно, милая, лежать... Вы слышите!... Господин Романов переживает только очень. Тщится вам помочь, места себе не находит...
— Милый... Милый Аполлон... И вы милый, Василий Иванович, — шептала Милодора. — Значит, не обманул солдат, — она была как в бреду, лицо блестело от пота; она пришла в явное возбуждение, узнав, что Аполлон жив. — Как же так! Да есть ли хоть что-то святое для этого человека? Лгать так!... О, как я его ненавижу!... Жив Аполлон... люблю!
— Голубушка, вам нельзя так волноваться, — пытался успокоить доктор Федотов. — Вы сейчас в очень опасном периоде. Вам нужны покой и лечение...
— Да, да... Но вы поймите мою радость, — соглашалась Милодора. — Ведь мне-то сказали... Ведь во мне умерло все... Разве так можно!
— Вот теперь и успокойтесь. А я буду ходатайствовать, чтобы забрать вас отсюда.
— Заберите, заберите... — пришла в еще большее волнение Милодора. — Я не могу тут... Зябко и все время ночь, ночь... И приходит... страшно.
— Кто приходит? Успокойтесь, милая...
— Фронтон приходит. Он будто кается. Я не пойму... И старый мой супруг...
— Да ведь он-то как раз умер давно. И не может к вам приходить... Ох, Господи! Да вы, и правда, еще не в себе. Это вы в болезни. Это представляется вам.
— Нет, нет. Все видно и слышно так ясно...
— Я заберу вас к себе — в Обуховскую больницу, — Федотов платочком вытирал Милодоре горячее лицо. — Но вы должны мне помочь... Успокойтесь, соберитесь с силами и скажите сейчас: вы готовы помочь?..
Доктор Федотов вошел в номер к Карнизову. Была глубокая ночь. Горели в серебряных подсвечниках свечи. Поручик сидел за столом и писал.
Увидев вошедшего Федотова, Карнизов отложил перо.
— Надеюсь, не понадобится забирать ее к вам?.. У нее ведь обычная простуда, как я понимаю.
Доктор Федотов сел перед ним на стул. Лицо доктора было сумрачно.
— Она весьма плоха, поручик...— Что значит — весьма? Она же не при смерти...
— У нее лихорадка. Ее мучит кашель, болезненный в груди... Все говорит за то, что у Милодоры Шмидт развилось сильнейшее воспаление.
— И...
— Если ничего не предпринять, то к утру разовьется отек легких, что вызовет постепенно нарастающую обтурацию, как следствие — асфиксию и...
— Говорите яснее, — занервничал поручик.
— Она вряд ли доживет до следующего вечера.
— Значит, вы хотите ее забрать... Василий Иванович развел руками:
— Я бы мог еще что-то сделать на месте пару дней назад. Но сейчас недуг слишком укоренился. И чтоб подвигнуть его в обратную сторону, нужно немало потрудиться многим людям... Впрочем я не могу поручиться за то, что наши последующие усилия приведут к успеху. Время потеряно, знаете ли...
Карнизов откинулся на спинке стула и некоторое время размышлял.
Доктор Федотов вздохнул:
— Думайте быстрее, поручик. Дорога каждая минута... Ваша... подопечная... сгорает... Я полагаю, не в интересах дознания, чтобы она сгорела здесь. И не в моих, поскольку мне сложнее будет переломить болезнь.
Карнизов вскочил со стула. Карнизов не хотел выпускать из своих рук Милодору Шмидт, и в то же время отлично знал, что, сгори она здесь, начальство его за это не похвалит. Он нервничал и едва мог сдерживать себя, чтобы не сорваться на крик:
— А в полной ли вы уверенности, что дело обстоит именно так? У меня есть сомнения... Не оказывает ли на вас слишком большое влияние личная приязнь?
Федотов кивнул на стол:
— Я изложу свое мнение на бумаге — как и полагается.
— Пишите!... — поручик подвинул ему лист бумаги и чернильницу с пером.
Доктор молча с угрюмым лицом написал несколько строк и размашисто расписался.
Когда с формальностями было закончено, Карнизов сказал:
— Кроме сопровождения, я пошлю с вами еще одного солдата. Он будет стоять на часах возле больничных покоев...
— Охранять?
— Я не хочу рисковать... Милодора Шмидт представляет слишком большую опасность... И в случае побега я слагаю с себя всякую ответственность...
— О каком побеге можно говорить, если она не сделает самостоятельно и пяти шагов?
— У нее могут быть соумышленники, которые...
— Конечно, конечно, голубчик!... Я не подумал... О чем речь!... — сказал, промакивая у себя на лбу пот, доктор. Карнизов вскочил со стула, будто ужаленный.